В сумеречной дымке растаяли далекие берега.
После вечернего чая, прежде чем устроиться на ночь в кают-компании на узеньком диванчике, рюкзак под голову, захотелось выглянуть на палубу.
Поднялся по крутому трапу. Открыл тяжелую железную дверь… Надо мной, за вздыбившейся кормой, — черная стена воды, отливающая сумрачным смоляным блеском. Сейчас, сию секунду, с грохотом и ревом, с шипением и свистом она обрушится на корабль…
Едва я успел подумать об этом, как стена стала беззвучно оседать. Корма опустилась. И потому, с какой силой меня качнуло от захлопнувшейся за спиной двери, я понял, что теперь вздыбился нос корабля.
Вцепившись в какой-то трос, я стоял, оглушенный, очарованный ночным штормующим океаном.
Ревело, гудело, плескало. Из темноты одна за другой, одна за другой вздымались черные волны, с яростным шипением растекались по бортам корабля. Соленая пыль увлажнила лицо. Солеными стали губы. До чего же, черт возьми, это здорово! Но…
Еще одна цитата, и опять из Конрада: «Быть может, я чересчур впечатлителен, но, сознаюсь, мысль быть выброшенным в разбушевавшийся океан среди мрака и рева волн вызывает во мне всегда судорожное отвращение…»
Во мне, пожалуй, тоже…
Неуютно стало на палубе. Стараясь не загреметь по убегавшему из-под ног трапу, я спустился вниз. Тесная, спартански скромная в смысле убранства кают-компания показалась необыкновенно светлой, теплой, надежной.
Впрочем, и здесь, в кают-компании, все кренилось, качалось. Что-то стучало, потрескивало, звякало, скрежетало. А за переборкой слышались глухие удары и плеск волн.
Неизменный ритмичный стук машины действовал успокаивающе: пока бьется стальное сердце корабля — все в полном порядке!
Признаться, на одну какую-то минуту я показался себе немножко «героем»: иду ночью в океане, на небольшом суденышке!..
Но тут же подумал: «И шторм, и качка, и ветер — все это обычная, совершенно будничная обстановка для людей, с которыми свела меня судьба на борту корабля. Да и штормишко-то не бог весть какой — от силы семь баллов!..»
А если десять баллов? Все равно — корабль идет в положенный рейс. И никто не чувствует себя героем.
Транспортный корабль — что, казалось бы, может быть героического в его работе? Везет на острова уголь, дрова, горючее. Везет муку, сахар, консервы, «сухофрукты». Везет красивый шифоньер. Нужно будет— повезет корову!
Человеку нашей земли нужно многое. Он издавна привык к тому, что всегда, при всех условиях жизни, он сыт, обут, одет, что в его очаге не гаснет добрый огонь.
Все это стало для нас непреложными нормами жизни — даже если человек оторван от так называемых «культурных центров», если он, как, к примеру, наши пограничники, выполняет свой нелегкий долг где-нибудь в раскаленной солнцем пустыне или на далеких берегах холодных морей.
Наша транспортная шхуна и есть та добрая, заботливая рука, которую Родина протянула к далеким островам.
Но, вероятно, бодрые, подтянутые молодые парни-матросы и вечно чем-то занятые, о чем-то хлопочущие офицеры и их молодой командир даже не думают о том, что они каждый день совершают пусть скромный, но по-своему героический трудовой подвиг.
Не думают потому, что таково уж свойство советского человека — делать свое дело как можно лучше по велению сердца.
— …Неужели правда — возили коров?
Офицер — чистый, бритый, розовый — усмехается.
— Было время — возили. Теперь-то коровы есть почти на всех погранзаставах. А вот быка возили в прошлом году. На гастроли, так сказать. Беда с ним была! Очумеет от качки — на коров и не смотрит. Морду воротит… Всякое, конечно, бывало!.. Работенка не из легких. Вот увидите, как производится разгрузка! Это, знаете, не всегда бывает просто, особенно если штормит… Так сказать, будничный героизм!..
Впоследствии доводилось — и не раз — видеть, как разгружается корабль. У борта на злых, холодных волнах прыгают, как пробки, плоские, надутые воздухом понтоны из черной резины. На них бережно укладывают мешки с углем, бочки с горючим, ящики с кирпичом, дрова — свинцовой тяжести корявые поленья камчатской «каменной» березы.
Потом моторный вельбот тянет понтоны на буксире к берегу. Там их разгружают. Один из понтонов опрокинулся — по счастью, тот, что с дровами. Два матроса приняли холодную ванну. Дрова долго, заботливо собирали по всей бухте — до последнего полешка. Дрова драгоценны: на островах нет не то что ни единого деревца, но и ни единого кустика! Растет лишь, теряясь в густой траве, рябинка высотой сантиметров в тридцать.
Помню, сидел я в теплой сухой комнате. Дождь бил в окна. Под напором ветра жалобно позванивали стекла. У прибрежных камней глухо шумел прибой. И все тонуло в тумане, который, как из прорвы, полз и полз по долине, заволакивая сопки, скалы, корабль на рейде. А разгрузка шла своим чередом. Вельбот, таща за собой понтоны, бегал от корабля к берегу, от берега к кораблю… Люди работали не покладая рук, спешили изо всех сил — к ночи ожидался шторм…
