Гусары, снующие на быстрых конях по окрестностям, которых полковник использовал в качестве разведчиков, докладывали, что там, южнее, австрийцы, вроде бы, собирают ландштурм, ополчение из тех резервистов, которых еще по каким-то причинам до сих пор не забрали в армию Австрии. Полковник понимал, что после разгромов под Ульмом и под Аустерлицем, а также после сдачи своей столицы, австрийцы вынужденно выгребают по всей своей империи последние резервы, из которых можно сформировать новые полки. И Верьену совсем не хотелось думать о том, что задержка двух его эскадронов в пути может быть вызвана столкновением с австрийским ландштурмом. Но, вестей от этих эскадронов, которые составляли половину полка конных егерей, все еще не поступало.
Ни один гонец до сих пор не принес известий с южного и юго-восточного направлений. И полковник начинал нервничать. Ведь он собирался соединиться со всеми четырьмя своими эскадронами в этом полуразрушенном монастыре еще до заката. Первый и четвертый уже были здесь. Но, второй и третий не подоспели к назначенному времени, хотя курьеры с приказами были отправлены из штаба заранее. И это портило полковнику все планы.
Теперь, когда вражеские отряды австрийцев и русских соединились возле заброшенной горной выработки, а два французских эскадрона, наоборот, вовремя не пришли на место сбора, численное преимущество французов уменьшилось. И это раздражало полковника тем, что не гарантировало ему легкой победы. Ведь победа с минимумом потерь может быть обеспечена над обороняющимся противником только тогда, когда численное преимущество составит три раза. Так считал Анри Верьен, будучи убежденным сторонником теории о том, что атакующие всегда несут больше потерь.
Даже если конница атакует пехоту, то это, само по себе, не гарантирует победу. Ведь грамотно составленное из дисциплинированных и хорошо обученных солдат пехотное каре вполне способно успешно противостоять кавалерии, нанося ей большой урон не только пулями, но и ружейными штыками. Тем более, когда местность совсем не располагает для конных атак. И здесь имелся именно такой случай. Полковник знал, что его полку противостояли остатки Семеновского полка русской гвардии. А этот полк считался одним из лучших во всей русской армии. И даже его полурота с примкнувшими австрийцами могла устроить весьма серьезное кровопускание французам, чего полковнику допускать совсем не хотелось.
Еще, как назло, дорога к заброшенному руднику, где закрепились враги французов, была очень узкой. И в ряд по ней смогут атаковать не более четырех всадников, которых, разумеется, встретят плотные ружейные залпы, обозные телеги, поставленные поперек дороги, и стальные «ежи» каре, составленные из штыков. Потому кавалерийский наскок тут не сработает. Да еще и скальный балкон будет сильно мешать. Из-за него с севера к вражескому лагерю просто не подобраться. Вся надежда оставалась на взятие вершины возвышенности, где можно будет накопить силы, чтобы ударить потом сверху-вниз, прорвавшись ко входу в рудник. Но, когда полковнику Анри Верьену доложили о том, что ночная атака на высоту захлебнулась, и его самые лучшие егеря не смогли взять вершину холма, он пришел в ярость.
— Никогда не подумал бы, что целый взвод лучших стрелков нашего полка не сможет справиться с какими-то двумя-тремя русскими караульными! Да это же просто немыслимо! — вскипел полковник, когда штабной капитан Франсуа Гонзак сообщил ему о неудаче.
— Но, позвольте заметить, к русским на вершину вовремя подошло подкрепление, — вставил капитан, пытаясь оправдать досадный тактический провал.
— И вы хотите мне сказать, что наши егеря не смогли перестрелять врагов и вынужденно отступили? Они по-вашему утратили способность к меткой стрельбе? Как такое могло произойти, я вас спрашиваю? — накричал Верьен на капитана.
И штабной офицер пытался оправдываться:
— Русские словно что-то почуяли. В последний момент перед нашей атакой они быстро затушили свой костер и устроили в темноте засаду на вершине. Да и склон этого холма оказался более крутым, чем казалось снизу. К тому же, подморозило, и камни сделались скользкими. А еще и луна ушла за тучи. Потому так получилось.
Полковник промокнул вспотевший лоб шелковым платком, взял себя в руки, немного смягчился и спросил уже тоном чуть пониже:
— И каковы потери, капитан?
Офицер ответил:
— Русские убили шестерых наших. Еще троих ранили. Один из раненых сорвался с обрыва и сломал обе ноги. Но, я надеюсь, что и у русских потери не меньшие…
Полковник перебил, выкрикнув:
— Надеетесь? Или точно так?
— Точно так, — соврал Франсуа Гонзак, чтобы смягчить полковничий гнев.
Капитан знал, что егеря подстрелили в темноте не больше двух или трех русских солдат. Но, он не хотел расстраивать своего командира еще сильнее. Да и как доказать точное количество подстреленных солдат противника, если их тела русские тут же уволокли с вершины холма к себе в тыл, чтобы похоронить или оказать помощь тем, кто еще жив? Значит, пусть будет побольше убитых солдат противника для отчета. И чего их жалеть?
