Они все шли и шли. Сумка уже привычно оттягивала плечи, Иван успел приноровиться к неутомимой поступи Корвеня и старательно подражал его пружинистому шагу. Погода их не обижала, солнышко весело прыгало по листьям юных осинок и березок, тонкими нитями скользило сквозь хвою высоких сосен. Только, разве что, было жарковато. Корвень уже снял и куртку, и рубашку, повязав их на поясе, и сейчас шел, свободно поигрывая крепкими мускулами под загорелой кожей. Иван попробовал последовать его примеру, но лямки тяжелой заплечной сумы быстро стали натирать плечи, и ему пришлось снова натянуть исподнюю сорочку. Она хоть и была тонкой — из заморской ткани, но быстро намокла от пота и стала опять противно тереть. Корвень, заметив, что Иван все возится со своей одеждой, отдал ему свою рубашку, твердо прервав возражения царевича. Рубашку Корвеня можно было носить полностью расстегнутой, а ее ткань приятно холодила кожу. Иван снова почувствовал себя непутевым мальчишкой под опекой опытного старшего товарища. Царевич стиснул зубы и решил, что как бы ему ни было трудно, он больше себя не выдаст, и бодро зашагал вровень с другом. Корвень, словно обладая звериным чутьем, завернул чуть в бок, и вскоре Иван тоже услышал журчание ручейка. Еще немного, и они вышли к весело звенящему родничку. Иван скинул сумку и рубашку и просто упал грудью в пенящуюся струю воды, бегущую по земле.
— Эй-эй, простудишься, глупый ты мальчишка! — Корвень настойчиво вытащил его оттуда и закутал в свою куртку, не обращая внимания на заверения, что тому жарко.
Они развалились на траве и достали остатки тетерева и хлеба. Корвень еще откопал в своей заплечной суме сыр и протянул царевичу бурдючок с вином, и друзья устроили роскошный обед.
— Корвень, ты говорил о каких-то детях стихий. Кто они такие? — спросил царевич, пока они отдыхали на привале, и не надо было сберегать дыхание.
— Про них ходят разные слухи, — начал Корвень, — но общепринятое мнение… то есть, люди говорят, что они плоды союзов могущественных ведьм и колдунов с демонами, являющимися порождениями стихий, из которых их дети и черпают свою силу — Ветра, Воды, Огня, Льда, Земли и так далее. Возможно, бывает, что и сами демоны обретают подобную, близкую к человеческой, форму. Может, для этого им надо влюбиться в человека — кто знает…
— И ты хочешь сказать, что Велена одна из них? Она… Дитя Стихии?
— А ты разве сам еще не догадался? Они всегда носят в своем обличье отпечатки родной стихии.
— И кто она?
— Серебро и холодный синий — лед. Она Дитя Льда, твоя Велена.
— И правительница гор?
— Да уж не кикимора болотная! В Корубском хребте есть Ледяные Горы. Видать, она чем-то крепко насолила этому Змию… возможно, межземельный спор. Они, вполне могли быть соседями…
— Корвень? Откуда ты знаешь подобные вещи? — задумчиво спросил Иван.
— Путешествовал много, а не во дворце сидел, — ответил охотник, потрепав волосы царевича, но ему не удалось вывести Ивана из сосредоточенной задумчивости. Наконец, Ванины голубые глаза, чуть сощурившись, устремили изучающий взгляд на Корвеня.
— А Дети Стихий могут быть… совсем как люди… так что и не отличишь?
— Ну, если стихия очень близка к земле, — отозвался тот, отвечая лукавой улыбкой на подозрительный взгляд царевича, — И хватит разлеживаться! Ты жену свою спасать собираешься? Или до вечера разговоры разговаривать будем?
Они вновь закинули за плечи поклажу и зашагали по лесу.
Жара. Где-то в кронах деревьев неумолчно звенят птички. То и дело натыкаешься на сети пауков, раскинутые между деревьями. Их хозяева поспешно убегают, иногда прямо по одежде неосторожного путника.
Иван в очередной раз вытер пот со лба рукавом рубашки. Ткань уже насквозь вымокла, а соленые струйки все текли и текли со лба. Иван порой склонялся уже до земли, пытаясь хоть ненадолго облегчить ноющее напряжение в плечах и пояснице. А перед глазами прямая и сильная спина Корвеня, идущего, будто только что вышел на прогулку и нет у него за плечами тяжелой сумы. Но Иван уже знал — как только начинаешь уставать, просто надо потерпеть еще чуть-чуть, и снова станет легче, и какое-то чувство, сродни злости, поможет идти быстрее, вольет в жилы новую упрямую силу.
