А потом глаза Гуго… Автомат-кривулина на сутулых плечах и гадючьи глаза: «Ты есть бандит… Я буду тебя убивайт. Если один раз проходить мимо школа, я стреляйт прямо твой глупый голова». И сдавленный шепот Васьки: «Идешь или нет? Если не идешь, я сам его кончу». Тогда он увидел лицо Насти, она безотрывно глядела на него, и, может быть, поэтому он согласился… Пустое дело. Пришлось уходить с хутора, а Гуго проклятый злобствовал как прежде.
Все складывалось не так, как надо. Он ушел, а Васька остался. Они встретились позже, когда Ряднова и Худякова прислали с пополнением в их роту. Он был тогда уже опытным солдатом. Даже медаль на груди. А в те времена их не просто давали, медали.
Васька достал-таки Гуго. Сам получил осколок в грудь, но достал. И в тот же день с Андреем случилась беда. Рядом с домом, в нескольких километрах, на голубевском кладбище. Немцы сидели в окопах, и сержант Куприянов послал их двоих — его и Петрушина — обойти с фланга пулемет. Они готовились закидать его гранатами, но тут навалились трое. Еще сейчас в ушах Андрея стоит жуткий Володькин голос: «Гранату, Андрюха, гранату! Рви гранату!» Ему крутили руки двое. Третий навалился на Андрея. И эта минута решила его судьбу. Он умудрился ударить немца сапогом в грудь и выскочил из воронки. Сзади кричал Петрушин. Он мчался вниз, в ярок, петляя зайцем под автоматными очередями. Этот его бросок был чудом. Ни одна пуля не нашла. Уже потом он снова прокручивал как в медленном кино все происшедшее. Он отбил немца. Автомат лежал в стороне, дотянуться до него он не смог бы. Оставалось рвануть гранатой. Но это смерть всем. Ему, Петрушину, немцам. Петрушин погиб бы все равно. Немцы через полчаса полегли тоже, ни один не ушел. А он хотел жить. Что толку было в его гибели? Он, Андрей, не виноват, что именно на Володьку навалились двое. С этого мгновения Петрушин был обречен. И Андрей был обречен. После того как убежал из-под пуль, оставалось одно — домой. Трибунал мог вынести только один из двух приговоров: либо штрафная, либо расстрел. Штрафная — это то же самое, что расстрел, только немецкими пулями. А он хотел жить. Потом у него было много времени на обдумывание. На отцовском чердаке сидел годы. Еду носили ночами. Мать плакала, потому что в Голубевке была братская могила и его имя стояло на обелиске. Отцу приносили пенсию за него, и он мучился каждый раз, оставаясь перед стопкой рублей на столе. Может, эти муки и унесли его на тот свет раньше времени. А по хутору ходил Васька Ряднов в распахнутой шинели, с орденами на груди, председательствовал в колхозе, и его рябоватое лицо было уверенным и спокойным. Андрей еще прятался, когда сыграли Васькину свадьбу. И Настя стала его женой.
Андрей потерял осторожность. Стал ночами бродить по хутору. Все под одними и теми же окнами. Он не знал, как теперь жить. И когда однажды провели его по селу два милиционера, для него уже не было страха. Только больно резанул по сердцу мальчишеский крик за спиной: «Айда в клуб, там дезертира судить будут!»
С той поры вся его жизнь стала мучительным сравнением с жизнью Ряднова. Жил в дальних краях, поднял сына, а давний счет не давал покоя. И однажды вернулся в родные места. Вернулся, чтобы потерять сына. Опять виноват Васька. Нет, он ничего никому не говорил, не сбивал Толика. Просто он презирал Андрея. И Толик начал сам искать правду. Именно сын нашел мать Петрушина. Потом засуха семьдесят второго. Родион уговорил его на эту аферу с силосом. Они били с Валериком Ряднова. Андрей кинулся защищать старого врага, он понимал, что все грехи лягут на него. И опять Васька оказался победителем: успел сказать, что Андрей не виноват в его смерти. Даже здесь всем показывал свое благородство. После заключения начал искать Андрей сына, но радости это ему не принесло. Сын был чужим. Даже внука назвали проклятым именем Ряднова.
