Трижды приставал он в приймы. Попадались разные женщины. Одна выставила его на другой день: как же, не могла она жить с дезертиром, потому как муж не вернулся с войны. Другим уже не рассказывал всего. И все ж покоя не было. В Ростове нашел Серафиму, бойкую бабенку из привокзального буфета. Зажил как надо. Знакомство было у них старое: когда-то привозил ей привет от Родиона. Разладилось тогда, когда почувствовал, что не только мужиком нужен он ей в доме, а и помощником по всем ее делам. А снова начинать старую песню не хотел. Однажды утром связал в узел старые свои рубахи и ушел. В крымском городке Саки познакомился с Галей. Работала медсестрой. Никогда ни о чем не спрашивала. Рассказал ей о том, что был в заключении, а за что — промолчал. Только невнятно пробормотал, что ошибки молодости. Ушел через год, потому что понял: не может он жить в потемках, в опасениях, что завтра она узнает, кто он, и тогда надо будет опять уходить. А старость не за горами. Уже к шестидесяти. Из Сак он тоже уехал тайком, оставив невнятную записку про то, что душа его не на месте и не хочет обременять он хорошего человека. В электричке разговорился с женщиной из здешних мест, вокруг которых кружил уже давно, после того как узнал, что сюда переехал сын. В тот же день нечаянная попутчица привела его к Фросе. Посидели за столом, поговорили. Хозяйство было крепкое, видно, мужик — покойный супруг Фроси — был умельцем. И коровка, и два кабанчика, и кур полон двор. Жить можно. Только как жить-то?
Водоразделом между безоблачной и последующей его жизнями оставалось то давнее утро. Потом он вспомнил все свои дни один за другим. Но в последующие уже врывалась тревога, а этот оставался чистым и спокойным. Едва закрывал глаза, сразу в памяти всплывал этот самый шорох падающей травы и посвист косы, и улыбка Насти, и небо, опрокидывающее на землю плавные волны солнечного тепла. С каждым годом он все четче различал во взгляде Насти то, что в молодости принимал за любовь. Теперь он видел и ее лукавство, и неумелое девичье кокетство, и призыв. Он научился останавливать видение в нужном месте и наблюдал каждое ее движение замедленно, смакуя все подробности, и сладкая боль по несбывшемуся тревожила его. В эти минуты он думал о том, что реальность — это только дурной сон, и что стоит только стряхнуть с себя оцепенение лет, и можно будет пойти дальше уже другой дорогой: сыграть свадьбу, не промахнуться в тот день около школы и увидеть, как падает проклятый Гуго, а затем в воронке ощутить горячую ребристую поверхность гранаты и крикнуть Петрушину что-то такое, от чего душа запьянилась бы туманом, и рвануть чеку гранаты, зная, что на обелиске останется его имя и женщина никогда не забудет туда дорогу. Он согласен был перечеркнуть все последующие годы жирной чертой, потому что после несостоявшегося взрыва гранаты были боль, стыд, обида, страх и снова стыд. И все это не уходило, несмотря на то, что менял он географические пояса и климаты, города и республики. Вместе с собой он привозил все, от чего хотел избавиться в родных местах. Но потом, когда проходило время, он чувствовал, что живет только прошлым, а чужие места напоминали ему о сегодняшнем дне. Прошлое было за километрами и туманом, и тогда он начинал стремиться снова в те места, где оставил тишину и умиротворенный шелест падающей травы.
Несколько лет он проработал бетонщиком на строительстве большой гидроэлектростанции. Хорошо заработал, потому что кидался в самые трудные места. Прокалился под жарким азиатским солнцем. Научился брить голову, носить удобный азиатский стеганый халат. Таджикские юноши из бригады почтительно называли его «Усто». Учитель, значит. И все же, когда заработала станция, он уехал немедленно.
Отсюда, если идти напрямик, можно было за пять-шесть часов дойти до Марьевского. Только что там? Могила отца, матери и глаза женщины, которая никогда не простит. Однажды он был там. Как вор просидел в заброшенном сливовом саду, чтобы на минуту увидеть ее. Она шла по улице высоко подняв голову, и ему казалось, что годы не коснулись ее. И он быстро пошел через ярок к дороге, где ждал его попутно сговоренный шофер, польстившийся на красненькую ради круга в десять километров.
Иногда он клял судьбу за то, что наградила его здоровьем. Иногда мечтал о том, чтобы прийти к ней умирающим от неизлечимого недуга и хоть раз увидеть в ее глазах сострадание и боль. Но здоровье не подводило еще черты под прожитым и оставляло ему новые годы размышлений о прошлом. Когда работал на стройке, мог часами ворочать камни, и молодые ребята только головой качали: «Ну и силен, папаша!»
Он не мог без работы. Так было легче, чем оставаться наедине со своими раздумьями. Верный правилу: деньги всегда выручат, он откладывал все, что только мог. Он понимал, что когда-то кончатся и силы, и здоровье, и лез везде, где можно было «сшибить». И в шахте побывал в свое время, и на строительстве туннеля в Сибири. Только все ненадолго. Кружил по стране и возвращался все к одному месту.
