Белявскому все труднее и труднее становилось сдерживать подергивание губ, быть смиренным, незлобивым да разговаривать в шутейном тоне:
— Ничего я, Варенька, не знаю и не ведаю. Не только про твоих ухажеров, но и про себя.
Вероятно, Вареньку обидело напоминание про ухажеров, и она наконец-то повернулась к обидчику всей грудью:
— Это тебе-то про себя ничего не известно, да? И не стыдно ухмыляться и пялить на меня зенки? — заговорила она с несвойственной ей крикливостью. — Хватит врать! Весь изоврался! Не только самому — людям про тебя все известно!
— От кого? Ты что-нибудь наболтала? — нахмурясь, спросил Белявский.
— Я? Я за тебя в милиции по дурости горой стояла, если хочешь знать! — ответила Варенька. — Я одно твердила: «Не причастен Белявский, и все! Никаких свечек не давал!» А они сами тебя выдали.
— Кто? — теряя голос, в замешательстве переспросил Белявский.
— Твои закадычные! — съязвила Варенька и неласково оповестила на прощание: — Ну, мне некогда.
Она направилась было в прорабскую, но спохватилась, вернулась и попросила моториста, выгружавшего какие-то узлы на берег:
— Вытащи эти… свечи-то… и дай сюда, а этого… — кивнула на Белявского, — и к лодке не подпускай.
— Вот дура, — отступая, проворчал Белявский.
— Не дурнее тебя! — отрезала Варенька. — Да и почище! — И тут она, разойдясь от обиды, закончила перепалку как есть по-бабьи: — Меня укоряешь, а сам-то какой? Хорошенький? Баский? — И для крепости даже припугнула обидчика: — Погоди, вот потянут в милицию, будешь знать! Там все раскопают! Все твои проделки, все грехи!
Варенька и не подозревала, какое впечатление произведут на Белявского ее последние слова. Мнительному Белявскому в них почудился намек на то, что каким-то образом стало известно о его надругательстве над Гелей, и все в нем мгновенно обмерло…
Согнувшись, словно навстречу ветру, и упружисто перебирая ногами в грубых ботинках, Варенька без передышки поднялась на крутой обрыв. У нее перехватило дыхание, когда она приблизилась к прорабской. Никого не замечая в прихожей, она направилась к открытой двери комнатушки Арсения Морошки. За столом прораба сидел Завьялов с утомленным лицом, но с веселой, дрожащей золотинкой в карих глазах, — вероятно, только что говорили о чем-то забавном. Арсений Морошка сидел на своей кровати.
— Это я… — заговорила Варенька дрогнувшим, почти плачущим голосом, увидев, как и Завьялов и Морошка взглянули на нее со строгим удивлением. — Знамо, дура, как есть дура… — продолжала она, подозревая, что именно так и называют ее сейчас про себя мужчины, и покорно соглашаясь с такой совершенно справедливой оценкой своей личности. — Вот они, свечки… — не дождавшись какого-либо привета, добавила она и положила на кровать, рядом с прорабом, свечи с лодочного мотора.
Но и Завьялов и Морошка продолжали молча разглядывать Вареньку. Она была во всем темном, строгая, как монахиня, и за несколько дней скитаний совсем отцвела — совсем и навсегда.
— Чо уж смотреть-то? — застеснялась Варенька, понимая, как она удивила мужчин своей некрасивостью, и попросила жалобно, слезно, прислоняясь виском к косяку двери: — Простите уж вы меня, дуру, ради бога. Простите, товарищ начальник.
— Ты с прорабом, с прорабом говори, — сказал ей Завьялов, бесцельно вертя в руках свою форменную фуражку. — Тут он голова.
— Простите, Арсений Иваныч…
— Да ты садись, садись. — Морошка указал Вареньке на табурет у кровати, избегая, однако, встречаться с нею взглядами. — Где вас поймали-то?
— А мы уж в Енисей вышли, в Енисей, Арсений Иваныч! — заговорила Варенька с неожиданной живостью, не то стараясь угодить прорабу своей готовностью к откровенности, не то по наивности тут же забываясь и становясь прежней Варенькой. — Они ить чо удумали? Шел караван в Енисей, они и попросились на пустой паузок: деньги всё делают! А лодку бросили пониже Рыбного, чтобы след запутать. Спрятались, значитца, в том паузке, да и давай глотать: у водолива-то и спиртишко нашелся. Где их, окаянных, скоро поймаешь на такой-то реке? А уж когда вышли в Енисей — тут и настигли.
— Им что: глотай да глотай, — сказал Морошка. — Закуски вволю было.
— Вволю! Хоть обожрись! — охотно подхватила Варенька, но, почувствовав, хотя и с запозданием, укор в словах прораба, сникла и пробормотала смущенно: — Никто и не подавился, а надо бы…
— Зачем кинулась-то с ними?
Вареньке сделалось очень стыдно. Опустив голову, ответила едва слышно:
— Улестили.
— И сразу кинулась?
— Да сдуру-то чего не сделаешь? — вспомнив о самом расхожем в народе оправдании на всякий худой случай, ответила Варенька. — Все ведь надеишьси. Все слову веришь. Тошно ведь, Арсений Иваныч, жить-то мне одной! Разве не примечаешь? А вот поверила — и столько мучений приняла.
— Обижали?
Внезапно всхлипнув, Варенька прошептала:
— Охальничали.
Раскаиваясь в том, что вроде бы учиняет несчастной Вареньке допрос, Морошка заключил хмуро:
— Наперед знай. Помни.
