Это была обширная «коммуналка» из тех, где по коридору можно кататься на велосипеде. Велосипедов этих на стене висело целых два. Из кухни пахло борщом, откуда-то доносились нудные звуки гаммы — кто-то неуверенно тыкал пальцем в клавиши.
Ника, после минуты колебаний, впустила меня в свою комнату.
— Вот тут мы и живем с мамой, — сказала она.
В комнате было по-женски уютно. Нет, такой уют мне не нравился — он ничего не говорил о хозяевах, кроме того, что они — женщины. Недорогой ковер на стене, дешевый, но с претензией на роскошь, аляповатый сервиз в буфете, на самом видном месте, окруженная почетом и уважением, — хрустальная конфетница без конфет, сувениры, чистые тюлевые занавесочки. Вся та бутафория, за которую может спрятаться и Наташа Ростова, и коварная Мата Хари.
С наглым видом я сел на предложенный стул и, положив на колени шапку, молча уставился на Нику. Краем глаза я отметил одну деталь — чисто вымытую пепельницу в центре стола. Значит, в семье Бейлиных курили. Закурил и я. Молча. Ника, так же молча, подвинула поближе пепельницу.
Бывалые летчики охотно рассказывают по телевизору, что лобовая атака — явление во многом психологическое: два самолета рвутся навстречу друг другу, лоб в лоб. Наконец, у одного из пилотов не выдерживают нервы и он сворачивает с прямой, подставляя беззащитное брюхо своей машины под пулеметную очередь.
Ника выдержала минут десять такой молчанки. Потом, так же молча, она расплакалась. Сначала всхлипывала, ловя слезы кончиками пальцев, заревела по-бабьи, честно, не на показ. Поэтому я ей верил, но продолжал молчать, гипнотизируя ее суровым взглядом. Когда мне все это порядком надоело, я спросил:
— Что со мной должно было случиться на берегу пруда?
— Н-ничего, — всхлипнула девушка. — Я просто хотела рассказать обо всем Игорю. Только этого не понадобилось, ведь он сам прищучил вас в подвале. Я… я не думала, что вы оттуда так скоро выйдете…
Изобразив на зверском лице зверски-презрительную усмешку, я кивнул головой — знай, мол, наших! Потом порылся в кармане и бросил на льняную скатерть перед девушкой три золотых зуба.
— Передай
А перед глазами у меня в эту минуту так и стояла картина: бездыханный труп Зуева на ковре и багрово-красные сгустки вокруг его разбитой головы. Труп. За полсуток до того, как я вышиб Игорьку в подвале его золотые протезы. Бабушка моя в таких случаях говаривала: «Антересный покойник! Помер, а глядит!»
— Ты приходила к пруду?
— А зачем? Что мне там было делать? Ведь вы… в подвале!
— Как видишь — не в подвале! — меня так и подмывало спросить эту маленькую дрянь, что за труп подсунули они мне на зуевской жилплощади. Но такой вопрос выходил из рамок моей роли.
— Вот что, девочка, — сказал я почти спокойно, — зачем Игорю нужно было разыгрывать из себя в подвале Минотавра?
Ника в ответ неожиданно хихикнула:
— А вот такой он злопамятный! Утром после вечеринки к нему приехала милиция. Мало того, что Игоря замели в отделение, на него еще и дело завели за то, что он Ульку спаивал. А днем к нему пришел какой-то грузин и скормил Зуеву пять кило грейпфрутов.
Тут уже я не удержался:
— Значит, Гиви его нашел! Пять кило, говоришь? Ну, а Игорек?
— Съел как миленький! — уже заливалась она в полный голос. — Съел прямо с кожурой!
— А почему бы и не съесть? У Гиви хорошие грейпфруты. Кубинские.
— Но — с кожурой!.. И все какие-то деньги он с Игорька требовал. Только тот ему ничего не отдал, а еще и сам милицией пригрозил. Я в другой комнате сидела, не все поняла, но как грузин Зуева грейпфрутами кормил — в щелку видела.
— А я-то тут при чем?
— Так Зуев же думал, что это вы на него милицию натравили и грузина этого. И с иконой вы, Макс, ему конкурент. И вообще он склонен на вас всех собак вешать, вплоть до соуса.
— До какого соуса? — все еще смеясь, спросил я.
— А того, что я ему, уходя, на голову вылила. Игорь упился, как поросенок, и заснул прямо на полу. В спальне — Улька, остальные — лыка не вяжут. И до того мне паршиво сделалось, Макс, что вылила я ему на голову банку краснодарского соуса. А утром — милиция. Зуев — в стельку и в соусе, а тут еще и Улька из спальни выперлась. Вот и замели моего Игоря…
— Да, — сказал я высокопарно, — о, женщина! Имя тебе — вероломство! Ты что, действительно любишь этого… Игорька? Или — так?..
— Или так! — вздохнув, ответила девушка и, прищурившись, бросила на меня долгий взгляд. — Я ведь
