Тёшке, по наследству, прежние жильцы оставили три блюдца. В одно из них я всегда наливал молоко. Тёшка издали косил глазом и, хотя твердо знал, что это молоко, не мог удержаться, подходил. Он осторожно нюхал содержимое блюдца и с оскорбленным видом садился ко мне спиной.
К сожалению, я не мог рассказать Тёшке, что молоко по указанию его приятельницы Маринки.
Во второе блюдце, тоже по указанию Маринки, я утром наливал свежую воду. К этому блюдцу Тёшка не подходил вообще. Зачем это пить из блюдца, когда из крана, несмотря на все старания вежливо воркующего слесаря, тонкой струйкой всегда идет вода.
Третье блюдце… это совсем другое дело! В него Маринка складывала разные вкусные мясные вещи, которые ей давала с собой в школу Мария Александровна. Кошки, как это установлено одним весьма авторитетным журналом, который мне принесла для самообразования Маринка, — гастрономы, и их следует вкусно кормить.
Мой вклад — свежее мясо. Даю его Тёшке по секрету от Маринки (журнал запрещает давать мясо, но Тёшка не согласен с ним).
Он, как всегда, встретил меня в передней. Подняв хвост вверх, Тёшка терся о мои ноги, льстиво выражая свою радость.
Пока я умывался, он покончил с мясом, и мы вместе уселись в кресло. «Мы» — это значило, что Тёшка благосклонно разрешил приподнять себя и усадить на ручку кресла. Здесь Тёшка некоторое время сидел, при условии, если я оказывал ему внимание.
Позвонил телефон.
— Это я, — раздался в трубке голос Вики. — Я подумала, Витя, если тебе так неприятно, я не буду оформляться к вам на работу. Тебе неприятно?
— Да.
— Ну тогда я скажу Анатолию Александровичу, что я раздумала. Так?.. Алло, алло, ты слышишь меня?
— Слышу…
Как трудно отказывать ей! Как трудно вообще отказывать человеку, когда он хочет от тебя так мало, только утвердительного кивка головой. Ведь это жестокость!.. Жестокость?
Все в этой комнате напоминало мне о ней: безделушки, которые она любила приносить, милые и несуразные. Я их не убирал, пусть себе стоят на виду, — мне-то что! Небольшая картина «Утро», которую она как-то привезла из Крыма. Очень, видно, рано вставал художник… Над морем молочное небо, море, тоже молочное, сливается с небом. Только на облачке красная точка — луч еще невидимого солнца.
— Ты с ним была знакома? — спросил я ее тогда.
— Это важно? — лукаво спросила она в свою очередь.
— Н-нет, просто интересно, как рано встают художники.
— А может быть, он и не ложился.
А вот тут, на этом кресле, она сидела тогда в последний раз. Странно тихая и робкая. Я впервые заметил, как она похудела.
— Это случилось, Витя, — наконец с трудом вымолвила она, склонив к столу тонкую, беззащитную шею. — Я не хотела этого, но случилось…
Я проводил ее домой.
— Мне можно к тебе приходить? — спросила она.
— Нет.
— Ну хотя бы звонить тебе по телефону?
— Нет.
— Помоги мне, Витя, — жалобно попросила она.
— Хорошо, звони.
Текли дни, многое случилось в моей жизни и, наверное, в ее жизни. Но ровно в восемь вечера раз в неделю раздавался звонок («Помоги мне, Витя», — каждый раз слышалось мне в этом звонке).
— Алло, ты слышишь меня? — повторила она.
— Не надо. Оформляйся на работу… если тебе так уж хочется.
— Спасибо, Витя. Но я все-таки не буду оформляться.
— Как знаешь.
— До свидания, — тихо сказала она.
— До свидания.
Семейный, или, может быть, опекунский, совет собрался через два дня после окончания мною школы.
Присутствовали: Андрей Васильевич (председатель), Мария Васильевна в новом платке, прораб Иван Петрович, бригадир Миша с каким-то свертком, Викина мама.
Я сидел на кухне и был приглашен Мишей через полчаса.
— Пошли, Витя, в комнату, тебя зовут!
Он открыл дверцы кухонного буфета, вытащил оттуда две тарелки.
— А где рюмки, Витя?.. Сколько нужно? — Миша приподнял свои красивые, вытянутые в шнурок брови. — Раз, два, три… — загибал он пальцы. — И ты, ну, конечно, — значит, шесть. — Он вытащил из свертка колбасу, несколько пирожных, бутылки.
Так, мне помнится, мы и вошли в комнату: Миша с двумя тарелками и двумя бутылками, я с рюмками.
— Ты что, сдурел? — спросил председатель. — Тут дело какое, а он со своей колбасой!
— Ну а как же, Андрей Васильевич?! — спокойно, ничуть не обижаясь, возразил Миша. — По случаю окончания полагается… И институт будущий.
— Вот балаболка, — поддержал председателя несколько возбужденный прораб.
Я поставил рюмки.
— Ну?.. Садись, чего стоишь, — начал с некоторым затруднением председатель. — Садись, я сказал!
Я сел как раз напротив Викиной мамы. Миша между тем быстро и ловко раскупорил две бутылки, одну для мужчин, а другую, с вином, для женщин, расставил рюмки.
— Ты бы огурчиков взял, — засуетилась Мария Васильевна, — вилки…
Сиди, — приказал председатель. — Вот что, — обратился он ко мне, как всегда не называя по имени. (Потом я узнал, что Андрей Васильевич не любил уменьшительных имен.) — Тебе сколько сейчас?
— Семнадцать.
— Маловато, — заметил Миша, наливая рюмки. Викиной маме и мне он налил вина, у рюмки Марии Васильевны Миша заколебался, и его лицо приняло озабоченное выражение.
— Правда, маловато? — спросил он у Викиной мамы.