Она промолчала, только пристально посмотрела на меня.
Прораб Иван Петрович устремил на меня косой взгляд, но я знал, что он смотрит на Мишу.
— Вот балаболка, — снова повторил он и для убедительности слегка приподнял руку, чтобы ударить по столу, но из уважения к полным рюмкам удержался.
— Я сейчас, — все же не утерпела Мария Васильевна. Она бросилась на кухню, и через несколько минут на столе уже стояли тарелочки, миска с капустой и огурцами, что-то еще…
— Будем мы наконец делом заниматься? — возмутился председатель.
— Ну, — невозмутимо сказал Миша, поднимая рюмку, — так сказать, за Витины успехи…
Викина мама тоже взяла рюмку.
— Давай чокнемся, Витя, — ласково предложила она. — Ты еще до сих пор на меня дуешься, а напрасно. А ну-ка, посмотри на меня!
Я впервые посмотрел ей в глаза.
— Значит, мир? — тихо спросила она.
Мужчины и Мария Васильевна выпили по второй.
— Мы Витенькой очень довольны, — обратилась Мария Васильевна к Викиной маме, — правда, масло и мясо подорожали… сахар тоже, но что поделаешь!
Я видел ее раскрасневшееся лицо и внутренне поклялся самой страшной клятвой, что даже и думать не буду об институте.
Андрей Васильевич и прораб Иван Петрович заспорили, кажется, о рыбной ловле.
Выпив вино, я осмелел, налил себе рюмку:
— Иван Петрович, давайте чокнемся.
Все посмотрели на меня.
— Так, чтоб у нас был мир.
— Ты смотри! — повернул ко мне свое длинное лицо Иван Петрович. — Храбрый какой стал! Постой, не спеши. Согласен, чтобы был мир, но ты мне должен пообещать никогда не крутить больше восьмерки.
— Обещаю. Я и табельщиком больше работать не буду.
— Опять ни черта… ничего, — поправился Иван Петрович, посмотрев на Викину маму, — не понял!
— Хорошо, на какой бы работе ни был, не буду крутить восьмерки, — быстро сказал я.
— Тогда желаю.
И все же тот вечер закончился плохо. Я начисто поссорился с Андреем Васильевичем, Марией Васильевной, прорабом Иваном Петровичем, Мишей и Викиной мамой. Я наотрез отказался поступать в институт.
Это было хорошее лето в моей жизни. Я начал работать в Мишиной бригаде, и, хотя сильно уставал, хотя на меня дулись Андрей Васильевич и Мария Васильевна, прораб Иван Петрович, Викина мама и Ми… (нет, это я написал с разгону — Миша на меня не дулся), я чувствовал себя прекрасно.
Часто, после работы, мы с Мишей гуляли. Ему очень нравилось, когда я всерьез предлагал его угостить.
— Ну что ж, Витя, если ты уж так настаиваешь — не возражаю по бутылке воды. — Ему доставляло удовольствие смотреть, как я рассчитываюсь за воду и бутерброды.
— Работа! Правда, Витя, она, работа, все дает?
— Еще долго, Миша, мне надо расплачиваться с Марией Васильевной.
— Да, конечно, — говорил он, и какая-то тень пробегала по его лицу.
Но подспудно, ненавязчиво, как умел только Миша, он вел агитацию за институт. Лежали ли мы на пляже, гуляли ли по бульвару, шли в кино, — нет-нет да и спросит про институт.
— Слушай, Витя, — уже в конце лета сказал мне Миша (мы сидели в саду), — через неделю экзамены в институте, а?
— Что «а»?
— Знаешь, — он поднял брови, — просто так, со спортивной целью. Ведь ты на пятерки кончил. Просто так… не поступишь — хорошо, поступишь — подумаем.
И хотя по всем правилам я должен был рассердиться, мне вдруг очень захотелось послушаться его.
— Что же мы подумаем, Миша? Долг у меня большой, ты же знаешь. Несвободный я человек!
— Да-да, — не стал мне перечить он, — говорили мы между собой в бригаде… Ну, во второй смене будешь работать…
Я задумался.
— Но почему я обязательно должен идти в институт?
Миша помялся, потом мягко сказал:
— Без семьи ты. Тебе нужно на ногах твердо стоять… И потом, способный ты парень, жалко, из тебя инженер хороший будет.
…Через неделю утром он провожал меня в институт, на экзамены. Под мышкой у него был маленький сверток. У входа мы остановились.
— Ну, как говорят, всего тебе… а это — подкрепиться, — он протянул мне сверток.
Я помню, как мы стояли перед списком поступивших в институт.
— Ну вот… ну вот, видишь! — радовался Миша. — Это ты, — он провел ногтем по моей фамилии. — И инициалы — «В. К.». Виктор…
— Константинович. Но я, Миша, не могу в институт.
— Ну вот что, Виктор Константинович, — вдруг деловито сказал Миша, — тебе через две недели утром на лекции, а на стройку — во вторую смену.
— Я не смогу, наверное, — тихо сказал я.
— Сможешь, Виктор Константинович, сможешь… бригада поможет! — Он весь светился внутренней добротой.
— Миша, ты завтра после работы свободен? — спрашиваю я.
— А что? — он улыбчиво и одновременно с любопытством смотрит на меня.
— Пойдем в кафе.
— В кафе? Ты ведь всегда отказываешься. Даже после экзаменов не выпили. — Он подымает ровные брови. — Сейчас… Нет, не могу, Витя, я с Лидой иду в кино.
Я отхожу.
Но вот кончается рабочий день. Он заглядывает в окошко прорабской:
— Пошли, Витя!
— Не могу… тут мне еще табель надо сделать.
Миша усмехается:
— Обиделся?.. Ну ладно, пойдем завтра.
— Да, Миша! — Я мигом выскакиваю из прорабской, и мы, как всегда, вместе идем домой.