Конечно, как это всегда в жизни бывает, когда не хочешь опоздать, приходишь раньше. Пришлось ждать в приемной.
Заместитель Председателя встал, чтобы поздороваться, но не вышел ей навстречу из-за стола. Он заглянул в листок бумаги, лежащий перед ним на столе.
— Здравствуйте, инженер Милова! Садитесь, пожалуйста.
— Здравствуйте, — Милова села в кресло. И так как хозяин кабинета молчал, добавила: — Конечно, мне приятно, когда моей особой интересуется Совет Министров, но никак не могу понять причину вызова. — Она сказала это резче, чем хотела, так как заместитель Председателя рассматривал ее, а Милова, во-первых, не любила, чтобы на нее пристально смотрели, а во-вторых, считала, наверное резонно, что уже пора бы объяснить причину вызова.
Заместитель Председателя улыбнулся:
— Молода очень.
Это замечание не раз слыхала Милова на работе. Она быстро ответила:
— Виновата. В ближайшие годы постараюсь исправиться.
Он снова улыбнулся:
— Вы работаете на строительстве восемь лет? Знаете отделочные работы?
— Да.
— Знаете русский язык?
Это уже становилось интересным — «русский язык»!
Милова ответила по-русски, что знает и любит русский язык.
Заместитель Председателя встал, подошел к окну.
— Скажите, товарищ Милова, как бы вы отнеслись к предложению поехать в Москву? — вдруг быстро произнес он. — И принять участие в строительстве дома СЭВ?
— В Москву? Это… это очень для меня неожиданно.
— Понимаю. Знаете что, подумайте, и мы подумаем. Ваше решение скажете директору объединения.
Так закончился разговор инженера Цолы Миловой в Совете Министров. Мне Милова рассказывала, что тогда она себя ругала: прежде всего за резкость в разговоре — ну разве так можно?! Что подумали о ней в Совете Министров, наверное, посчитали невоспитанной девицей, куда такую в Москву, на международную стройку? Потом ругала себя за то, что не дала сразу согласие. Скажите пожалуйста, «очень неожиданно»! Да ведь она всю жизнь мечтала поехать в Советский Союз. Специально язык изучила. Надо было сразу спросить: когда выезжать? Это бы произвело впечатление. Вот, мол, какая она деловая… И наконец, как она сразу не сообразила, что директор, этот хитрый толстяк, все знает… Нужно было выпытать у него причину вызова, подготовиться… Эх, ну конечно, сейчас ничего не выйдет!
К удивлению Миловой, на следующий день директор снова вызвал ее и как о чем-то решенном сказал:
— Садитесь, Цола! Давайте обсудим вашу поездку в Москву.
— Но вы ведь даже не спросили моего согласия?
Директор только усмехнулся («Хитрый, черт!» — подумала Милова).
— А потом в Совете Министров…
— Милова, мы даром теряем время. Как, по-вашему, разговаривал бы я сейчас о поездке, если б там были против?
Директор нажал на кнопку вентилятора.
— Значит, я там понравилась?
— Да, очень! — директор повернул к себе вентилятор, несколько секунд блаженствовал. — Мне сделали замечание, что я не очень хорошо воспитываю своих инженеров. Вечно я за вас отдуваюсь, Милова.
— Сами виноваты. Нужно было мне сразу все рассказать, а не скрытничать. Тогда бы я там представилась в виде ангелочка.
— Знаете что! — вдруг вспылил директор.
Но Милова уже взяла ручку и блокнот, с озабоченно деловым видом сказала:
— Слушаю вас… — Она наклонилась над блокнотом. — Все записываю, как вести себя в Москве.
Ну что с ней поделаешь?! Директор снова подвинул к себе вентилятор. Вообще бы нужно было послать кого-нибудь постарше, опытнее, но сейчас, говорят, век молодых.
— Вы едете в Москву с бригадиром столяров и архитектором. Главный вопрос, который вам нужно решать на месте, — степень нашего участия.
— Брать на себя побольше или поменьше? — все так же держа наготове карандаш, спросила Милова.
— Вы, может быть, спрячете карандаш? — вспылил директор. — Решите это на месте, в Москве.
Милова черкнула карандашом в блокноте.
— Что касается вашего предложения о подъеме перекрытий, там — ни слова. Слышите?.. Я спрашиваю: слышите?
— Слышу, товарищ директор.
— Ни слова! Тут еще много неясного, срамиться в Москве не хочу. Понятно?
— Понятно, товарищ директор.
Скажите, что может быть приятнее после рабочего дня, трудного и длинного, после целого путешествия (я не оговариваюсь, именно путешествия), когда добираешься домой на метро, в автобусе и потом еще две остановки на трамвае, после мытья сковородки, на которой уже застыл жир и остаток яичницы, взять газету и толстую книгу, сесть в кресло и, настроив телевизор, получитать-полусмотреть, твердо зная, что вот сейчас, с двадцати часов тридцати минут до утра, — время твое, личное.
Вы можете спросить: а зачем еще толстая книга? Кажется, достаточно читать газету и смотреть телевизор. Толстую книгу, конечно, я не успею почитать. Но вот она лежит на столике, рядом со мной, стоит только протянуть руку, и я могу ее взять. Москвич меня быстро поймет. Он тоже в любой момент может пойти в Большой, Малый, на Таганку, но почему-то ходит туда раз в год.
«Тик-тик, — говорит будильник (в отличие от обычных смертных, которые твердят «тик-так»). — Тик-тик — один!»
«Чепуха! Почему один?! Могу сейчас позвонить…»
«Тик-тик!»