Жорка пробовал было возразить: у него, мол, когда он сидит впереди, голова кружится. Но я только посмотрела, и он сдался. Поехали. Сначала было интересно: там лесок, там дом один-одинешенек стоит, перегоняем разные машины. Потом стало скучно. Дорога бежит и бежит…
С чего это считается, Нина, что на своей машине хорошо ехать? Не знаю… Сели бы на самолет — и через час и сорок минут на месте.
Ага, вот, кажется, и Милый человек пришел! Нет, не он, чужой какой-то. Тут на меня все поглядывают.
Первое время по дороге Жорка все со мной заговаривал: называл деревни, поселки (они уже тут ездили). Ну а я только «да» и «нет».
— Да ты что, Анюта? — удивился Жорка.
Ах, Анюта! Ну, тогда я совсем замолчала. Так и приехали в Гагры. У нас все отдельно: палатки, пляж. Только вечером они со мной — охраняют. Жора всерьез говорит, что они за меня отвечают.
И все же Милый человек «просочился» (это выражение из одной военной книги, которую я от скуки читаю). Никак не могу запомнить, как зовут «просочившегося», не то Аксель, не то Аксельбант. Кажется, такого имени нет.
Так вот вчера Олег и Жорка немного задержались, в каком-то соревновании участвовали. Ну а мы с Аксельбантом пошли в кино. Так они такой скандал устроили!
— Я твоего ухажера за ноги и в море утоплю! — Это все Жорка кричал. И к Олегу: — Может, посадим ее на самолет — и в Москву? Только на секунду отлучились — и вот тебе. Выпусти ее из-под контроля, черт знает что наделает!
Ага, пришел… Я приказала ему сесть в сторонке, пока закончу письмо. Вон он сидит, смотрит на меня большими круглыми глазами. Уронила карандаш, просто так, чтобы позабавиться, он вскочил. Смешной, а жалко, что уезжает?
Целый день Олег и Жорка спорят о путях-дорогах строительства. Надоело мне, так я им и сказала.
— Пожалуйста, — говорит Жорка (он уже черный как негр. Ручищи большие, волосатые!), — можешь тоже принимать участие в споре. Нина, если б была тут, не скучала бы с нами… Книги читай. Хочешь, завтра в ущелье поедем?
А меня, честно скажу, от этих поездок, машины, запаха бензина просто тошнит… Ого, уже 9.30! Кончаю, а то мой Аксельбант опоздает. Всего тебе.
Я опоздала всего на полчаса, Анеточка. Приехала, а вас уже и след простыл, только застала на полу твою ругательную записку. (Почему на полу? А?)
Взяла билет на самолет. Буду у вас через два дня. Разыщу. Наверное, ты будешь одиноко сидеть на высокой скале, а Олег и Жора с мечами и щитами будут стоять внизу. Если, конечно, никто не «просочился»…
Только что вручил мне твое письмо Аксельбант. Я тоже не расслышала, как он представился, а Аксельбант вполне хорошая фамилия, не хуже, чем Мышкин (правда, тот был князем).
Он сто раз извинился и столько же раз низко кланялся все в дверях. Наконец это мне надоело, и я, в чем публично каюсь, заявила: пусть заходит или я закрою дверь. Глаза у него действительно круглые. Он их округлил еще больше и бочком вошел в переднюю. Я приняла его в дядь Василином кабинете. Села в кресло за письменный стол и строго спросила, как это делают большие начальники:
— Ну, что у вас?
По-моему, он удивился.
— Садитесь, пожалуйста, — я показала на глубокое черное кресло у стола. Он сел, и уж никак оттуда не мог выбраться — торчала только одна голова.
Когда я прочла твое письмо, он попросил, чтобы я написала ответ, так как хочет мое столь важное письмо доставить тебе лично. Я спросила: что же, он еще раз собирается лететь на Кавказ?
Он снова принялся извиняться. Но я сказала, что, в общем, мне безразлично. Вот пишу тебе письмо… Аксельбант пробовал выбраться из кресла, но не смог, сидит тихонько.
Так вот, моя милая, какая интересная новость. «Мой», как ты его называешь, прораб начал путешествие по своим построенным домам. И с кем ты думаешь? С какой-то молодой скрипачкой. В первом же доме Кривоколенного переулка они попали в квартиру к композитору. Изоляцию перекрытия во время строительства сделали плохо, шум, стук сверху — композитор ни работать, ни жить не может… Так что же делает «мой» прораб? Как ты думаешь? Ругает какого-то другого, мифического прораба и легонько так со своей скрипачкой к двери.
Старенький, сухонький, серенький, одно за ним вроде было — смел, самостоятелен. А тут струсил.
Я все рассказала композитору. Тот тоже возмутился, собирается в какую-то инстанцию жаловаться. Так ему и надо, сухарю!
Как ты меня называла? Бесстыдница плюс негодница — такой и подписываюсь.
P.S. Твой Аксельбант наконец выбрался из кресла. Снова кланяется и благодарит, будто я ему выдала путевку на Кавказ. А может, и действительно выдала? Смешной он у тебя.
Милая Нина! (Вот даже как — милая!)[1]
Мы уже разместились. Только Фрисия никак не может привыкнуть к здешним местам. Скучает, видно, по дому, мало ест. (Ай-я-яй, бедненькая: не ест!)