Прочитав три купринских письма, я обратил внимание на то, что все они почему-то подписаны — А. Александров. Спрашиваю об этом Софью Станиславовну.
— Нет, это не случайность. Не забывайте о том, когда посылались письма. Ведь это были трудные, сложные, суровые годы. Куприн, боясь навлечь на нас неприятности, всячески старался законспирировать свою переписку с нами. Письма из Франции он подписывал фамилией героя автобиографического романа "Юнкера", мою мать и свою родную сестру называл кузиной, себя выдавал за старого художника. Конспирация наивная, прозрачная. Насколько она удавалась — трудно сказать.
В 1937 году Куприн вернулся в Россию. В одном из писем он писал матери: "Чем дальше я отхожу во времени от родины, тем болезненнее о ней скучаю и тем глубже люблю".
В Москве с ним встретился мой брат Лев Станиславович Нат. Я в то время жила в Батуми. Выехать не могла. Когда же через год я увиделась в Ленинграде с Елизаветой Морицевной, Куприна уже не было. Вместе с ней мы думали об устройстве музея на последней ленинградской квартире писателя. Начали готовить и систематизировать материал. И вдруг — война, страшная, жуткая. Тетя Лиза отказалась выехать из осажденного Ленинграда. Вскоре ее не стало.
И вот теперь из когда-то большой и дружной семьи Куприных-Натов нас осталось только двое: дочь Куприна — Ксения и я — его племянница.
Ксения написала прекрасную книгу — "Куприн — мой отец". Очень объективная, правдивая книга, без вымышленных фактов, читается легко. На подаренном мне экземпляре — ее надпись: "Моей кузине Соне, у которой надо учиться жизнерадостности по-настоящему купринской".
С Ксенией мы дружили. Часто переписываемся. Как-то она написала мне: "Ведь ты так умеешь радоваться жизни. Неистребимый купринский дух"…[27]
Вот я и поведала вам все, что помню о Куприне. Как память о нашей встрече храните вот эту маленькую фотографию. Она необычна. Она особо знаменательна. Это — фотография Куприна для советского паспорта.
О себе рассказывать много не буду. В Туапсе я приехала впервые почти шестьдесят лет тому назад. Потом пришлось надолго уехать. Много в моей жизни убыло и светлых, и горестных дней. Несколько лет тому назад вернулась и окончательно обосновалась здесь — на берегу самого прекрасного моря. Круг моей жизни замкнулся в Туапсе. Это — город моей юности и, увы, одинокой старости. Но, нет-нет, боже упаси, не пытайтесь уловить в моих словах минорные нотки. Уж чему-чему, а меланхолии я не подвержена. У меня много дорогих моему сердцу друзей. Помните, у Экзюпери: "Единственная настоящая роскошь — это роскошь человеческого общения". Я еще полна энергии и оптимизма!
Софья Станиславовна смеется — заразительно, заливчато, со слезой. В ее глазах снова искрятся наследственные золотистые, веселые и озорные крапинки. Лицо становится молодым-молодым. Как же крепок в ней неистребимый купринский дух!
В последний раз я встретился с Оржеховской в канун ее девяностолетия. Что я могу сказать о нашем свидании? Оно было радостным и грустным. Софья Станиславовна героически преодолевает болезни, тяготы послеоперационного периода. Я умышленно не написал слово "старость". Поверьте мне — и по сей день старости в ней нет. Может быть, это звучит неубедительно, но это так. Она по-прежнему полна жизнелюбия, женского кокетства, обаяния. Она не забывает о прическе, о косметике. И это вовсе не выглядит комичным. Просто она старается быть в форме! Только иногда, во время разговора, глаза ее вдруг наполняются, а то и переполняются слезами. Но она тут же восклицает:
