Редер следил за каждым движением Софьи Федоровны и удивлялся стойкости простой русской женщины и хрупкого юноши, почти мальчика. Почему они молчат? Ради чего переносят эти муки? Им же угрожает смерть. Стоит лишь дать знак, и их не будет на свете. Они должны заговорить, черт возьми! Он заставит их заговорить!..
Софья Федоровна еле стояла на ногах. Собравшись с силами, она бросилась на гитлеровца, чтобы вырвать из его рук сына. Но Редер был начеку. Оттолкнув женщину, он закричал:
— Ну, скажешь?
— Я действовал один!..
Широко раскрытыми глазами мать смотрела на своего сына. С чем можно сравнить ее переживания в эти минуты. Она молчала. Тогда палач, схватив штык, вновь подошел к Лене. Когда он выколол сыну глаз, Софья Федоровна, как подкошенная, упала…
Очнулась она во дворе. Сначала не могла понять, где она и что с ней было. Может, все это тяжелый сон? Нет. Это был не сон.
Поняв, что она больше не увидит сына, Софья Федоровна закричала не своим голосом:
— Изверги! Отдайте моего Леню!
Ее схватили два гестаповца и вышвырнули за ворота. Она долго лежала на тротуаре. Рассыпавшиеся волосы ее стали совсем белыми. Софья Федоровна с трудом поднялась и, Шатаясь, поплелась, сама не зная куда. Ноги вывели ее на улицу, по которой Леня в наручниках шел в гестапо. Она бросилась на мостовую и стала целовать камни — ей чудились на них следы сына…
Последний раз Леню Тарабукина допрашивали девятого апреля сорок четвертого. Его снова пытали. Юноша терял сознание, Рашпиль обливал окровавленное тело холодной водой. И когда это тело начинало шевелиться, над ним склонялись гестаповцы:
— Говори!..
Наконец Леня открыл единственный глаз и, глотая кровь, зашевелил опухшими губами.
— Громче, громче говори! — требовал Редер.
Леня сделал попытку приподняться.
— Скажу, — еле слышно проговорил он. — Теперь скажу.
Ему помогли сесть на полу, придерживая за плечи. Несколько минут он молчал, собираясь с мыслями. Потом поднял голову и тихо, но отчетливо произнес:
— Идет расплата, гады… Возмездие… Это уж точно!..
Редер злобно пнул Леню ногой и бросил Рашпилю:
— Убрать…
На рассвете десятого апреля 1944 года вместе с другими заключенными Леню Тарабукина расстреляли недалеко от города, в Дубках.
А через три дня Красная Армия освободила Симферополь.
…Все! Жить осталось недолго — несколько часов, может быть, считанные минуты.
Скоро послышатся их шаги в коридоре. Скрипнет и откроется тяжелая дверь с решеткой. Раздастся резкое и страшное, как гром: «Выходи!..»
Надо собрать все силы — чтоб встать и ноги не подломились; сказать: «Прощайте, товарищи!», чтоб голос прозвучал твердо. Твердым должен быть и шаг. Ведь пройти надо трудный путь во двор, к машине смерти, потом от машины ко рву смерти. Чтоб не дрогнуть. Не позволить врагам подталкивать, тащить к роковому рву. Наоборот, пусть они дрогнут, пусть почувствуют силу нашего духа.
Только двадцать. Начало жизни. Только пришла любовь. Сын… Но вот как обернулось: смерть или измена. И, чтоб не изменить, не предать, спасти других, отстоять дело, надо умереть.
Ей предлагали: «Отрекись. Выдай. Подпиши!». С гневом отвергла. Вместо подписки о сотрудничестве с врагами написала сыну: «Будь патриотом Родины…» Кровью сердца написала. На тюремной стене. Пусть заговорят камни. Передадут завещание матери. Пусть ее мальчик будет сыном патриотки, а не сыном предательницы. Пусть вырастет человеком с чистой совестью, патриотом своей Родины.
Так думала Шура Семенченко, идя на смерть. Так написала.
Первым, кто рассказал людям о подвиге Шуры Семенченко, был писатель Иван Андреевич Козлов, ее соратник по подполью, бывший в то суровое время секретарем подпольного городского комитета партии в Симферополе. Предсмертные слова Шуры, оставленные ею на стене камеры, Козлов поместил на странице своей книги «В крымском подполье».
Добрым словом вспоминают Шуру и другие ее соратники по борьбе, близкие и родные.
— Шура росла очень смелой девочкой. Отчаянная голова была. В детстве даже дралась с мальчишками. Когда училась в начальных классах, на нее жаловались — озорная. Но по натуре была Шура добрая, ласковая. И очень настойчивая.
