Кроме того, все это вовсе не проясняет того, как Сципион мог предсказать отход воды Лелию и солдатам и почему поставил 500 человек с лестницами у лагуны. Из этого затруднения Хейвуд выходит очень просто: он все отрицает. Сципион ничего не говорил ни о воде, ни о Нептуне. Почему же об этом рассказывал Полибию Лелий, а Филиппу сам Сципион? Оказывается, Лелий ничего такого Полибию не говорил, но дело в том, что Полибий никогда не мог его понять, ибо сам он был молодой грек, а Лелий — старый римлянин. Естественно, он перепутал все сообщения Лелия. Что же касается письма Сципиона, то в нем он мог выдумать все, что угодно, лишь бы поднять себе цену в глазах Филиппа.
Очень странные утверждения. Как это Полибий не мог понять Лелия, когда на его рассказах он строит свое повествование? И оно ни у кого не вызывает сомнений. Все точно и достоверно, все ясно, кроме событий у Нового Карфагена. Видимо, Полибий перестал понимать Лелия только в этом одном месте. Тут вдруг сказалась разница в возрасте и национальности! А между тем Полибий в своих странствиях беседовал с такими разными людьми и всех отлично понимал. Не только с Лелием, он был знаком даже с Масиниссой и записывал его рассказы, хотя и был молодым греком, а тот — старым нумидийцем. Столь же маловероятно соображение о письме Публия. Нельзя же, в самом деле, объявлять злостными выдумками все, что есть в мире непонятного. Но предположим Хейвуд прав, и Сципион действительно готов был лгать как угодно, лишь бы расположить к себе македонца. Как бы он поступил в таком случае? Уж, верно, постарался понять характер своего собеседника и корреспондента, а они, надо сказать, были знакомы и даже понравились друг другу. Так вот, Филипп был не меньшим скептиком, чем сам Полибий. Публий не был бы тем тонким и умным собеседником, умевшим покорить любое сердце, если бы не понимал, с кем имеет дело. И неужели же он, чтобы поднять себя в глазах Филиппа, стал бы ему рассказывать сказки о своих предчувствиях, снах, Нептуне? А как иначе мог он объяснить, что знал заранее об отливе? Ведь если бы он, как Полибий, превратил отход воды в явление регулярное, уж, конечно, историк с торжеством сообщил бы нам об этом. Мне кажется, если бы уж Публий начал лгать, он скорее ослепил бы Филиппа рассказами о каких-нибудь блестящих операциях, военных хитростях, покоривших ему город и без отлива.
Скаллард предлагает другую гипотезу.[50] Отход воды был явлением нерегулярным, но Сципион знал, что иногда такое бывает, и мог надеяться, что это случится и на сей раз, хотя расчеты свои строил не только на отливе. У нас нет никаких оснований отрицать, что он видел во сне Нептуна, так как и он, и Лелий были воспитаны в духе глубокой религиозности и такими чувствами не играли. По-видимому, этот сон выражал его глубокое предчувствие, что море и особенно лагуна сыграют решающую роль во всей операции. Во время осады вода в озере действительно отошла. «Отход воды у Нового Карфагена можно считать чудом, счастливой случайностью, примером помощи Тюхе или божественного Промысла в зависимости от личных взглядов каждого на смысл истории».
Таково, по-видимому, последнее слово современной науки.
Разочаровавшись в объяснениях Полибия, мы, естественно, должны обратиться к тем версиям, которые существовали до него. Нам говорят, что Публия посещали видения. Что об этом известно? Если внимательно прислушаться ко всем этим рассказам, то можно заметить, что и Сципион, и все окружающие приписывали богам сам момент озарения. Весь план взятия Нового Карфагена был внушен ему явившимся во сне Нептуном (
Как бог являлся Сципиону? Это можно видеть из слов Полибия. Он пишет, что все считают, будто Публий поднял родное государство на такую высоту силой сновидений и вещих голосов (
