Успешно преодолев лазурные волны Адриатики, Луций Сципион высадился возле Аполлонии. Тут он узнал, что Ацилий Глабрион уже открыл военный сезон и штурмует этолийские города. В распоряжении консула пока были лишь те тринадцать тысяч солдат, которые они с братом набрали в Риме, но он не стал дожидаться легионов Авла Корнелия, только готовившихся к переправе на Балканы, и, внезапность маневра предпочитая большей численности, решительно выступил к центру Эллады.
Не добившись от римлян мира и не умея вести войны, этолийцы в растерянности заперлись в своих городах, уповая на толстые стены и жалость богов. Особенно тщательно они укрепили спасенный Квинкцием Навпакт. Учтя это, Ацилий не пошел к столице, а совершил рейд севернее, там, где его не ждали. Захватив и разграбив довольно крупный город, он приступил к следующему, но тут узнал о прибытии консула и вынужден был сложить с себя империй.
Луций Сципион в обращении с этолийцами сразу принял повелительный тон и, проходя по их стране, всем окрестным поселениям и общинам отдавал приказания сдаться. Это производило на греков должное впечатление и, хотя они не подчинялись властному требованию римлянина, все же страшились обнаружить перед ним враждебность, потому заискивающе отвечали, что рады бы выполнить его приказ, да не могут этого сделать без соответствующего решения общеэтолийского собрания. «У нас ведь то, что вы называете республикой», — не без гордости поясняли они. «У вас скоро будут одни руины, а не республика», — небрежно бросал им Луций с недоступного Олимпа лагерного трибунала. Взирая на этого «Зевса», испускающего молнии обжигающих фраз, и на его войско, ощетинившееся остриями смертоносных копий и дротов, этолийцы пятились к своим городам и, скрывшись за каменным панцирем, громко стучали зубами.
Застращав этолийцев, Сципионы приступили ко второму акту политической комедии, сыграв которую перед эллинами, этими страстными почитателями театра, они надеялись избавиться от пут, препятствующих реализации их главного замысла. Дело в том, что война с этолийцами, при ясной предрешенности ее исхода, все-таки могла затянуться на многие месяцы, и тогда не осталось бы времени на Азию. Правда, находясь в Риме, принцепс тщательно подготовил политическую почву для того, чтобы в случае необходимости власть его брату удалось продлить, но, тем не менее, ручаться за благоприятный исход в борьбе за сирийское проконсульство было нельзя. Кроме того, Сципион Африканский, дорожа своей славой благородного человека и эллинофила, ни в коем случае не хотел вести эту неравную войну с греками. Потому Публий предложил консулу прибегнуть к безобидной хитрости там, где сила была не только малоэффективна, но и вовсе неуместна. И хотя Луций горячился и хотел наказать неразумных хвастунов, он все же внял доводам брата.
Еще на марше из Аполлонии Публий, принимая представителей греческих общин, спешивших засвидетельствовать свое почтение могущественным пришельцам, присмотрел толкового человека — афинянина Эхедема и договорился с ним о сотрудничестве. Тогда, выступая от имени афинской делегации, Эхедем говорил о неблаговидности войны с этолийцами и, не отрицая вины этого оголтелого народца, просил римлян пощадить многострадальную Элладу, воспрянувшую от рабского прозябания как раз благодаря римлянам. При этом хитрый грек то и дело норовил вознести хвалу кротости нрава Тита Квинкция, тем самым навязывая Сципиону заочное соперничество в благородстве со знаменитым здесь соотечественником. Публий смекнул, к чему клонит афинянин, смакуя имя Фламинина, но все же призадумался и понял, что ему в любом случае не уйти от сравнения с Квинкцием, ставшим для греков эталоном, которым они поверяют всех прочих государственных мужей. Именно в ходе разговора с Эхедемом Публий сообразил, как ему обойти этолийцев, чтобы и не подпортить своей репутации, и как можно скорее приступить к осуществлению основной цели кампании. Поэтому он обнадежил грека намеками на возможность мирного урегулирования конфликта и дал ему понять, что в этом деле будет нуждаться в его помощи.
И вот теперь к Публию Африканскому, который, командуя авангардом войска, ставил собственный лагерь в некотором удалении от консульского, явилось внушительное афинское посольство, дабы ратовать за мир во всей Греции. На этот раз Эхедема окружали самые высокие лбы Аттики, а также — и самые длинные языки, способные плести многочасовые речи и окутывать облаками непроницаемой мудрости сколь угодно ничтожные вопросы. Пообщавшись с этими выдающимися мужами пару часов, Сципион опьянел от чада словесных воскурений и, обменявшись понимающими взглядами с Эхедемом, отправил их к Луцию.