Повергнув консула своим убийственным красноречием в состояние глубокого транса, герои языка и жеста очень скоро снова предстали перед Публием. Он на некоторое время прикинулся внимательным слушателем, а затем объявил, что в принципе согласен с неугомонными ораторами, после чего предложил им встретиться с этолийцами, чтобы сообщить осажденным соотечественникам обо всем, о чем они не в состоянии молчать. Поощренные успехом афиняне без промедления устремились к несчастным собратьям. Несколько дней они произносили перед ними речь, и те, наконец, поняли, что Сципионы зовут их на переговоры. По совету афинян этолийцы выбрали самых голосистых сограждан и направили их к Публию Африканскому.
Так закончился второй, риторический акт спектакля и начался третий — дипломатический.
Публий принял этолийцев весьма радушно и явил им яркий образец своего дружелюбия. Правда, на этот раз ему пришлось больше говорить, чем слушать, так как нынешние его гости были красноречивы только в самовосхвалениях, но афиняне загодя предупредили их, что упоминать в присутствии Сципиона Африканского о каких-либо воинских подвигах, по меньшей мере, неуместно, ибо им не хватает фантазии, чтобы измыслить нечто достойное его внимания, потому они большей частью чинно молчали, а уж если их внезапно начинало нести привычным аллюром, римлянин «делал страшное лицо», и те, спохватившись, затихали. Публий же рассказывал этолийцам о том, как и сколько народов он облагодетельствовал своим чуть ли не отеческим попечением. Уши зачарованных греков запоем поглощали истории о приключениях испанских князей и нумидийских царей и цариц, о перипетиях судьбы иберийских и африканских племен, а их души млели от восторга, угадывая величие скрытого меж строк захватывающей повести демиурга, заправлявшего всеми этими событиями. В итоге этолийцы страстно возжелали по примеру героев рассказа укрыться от невзгод бесконечных войн под полой Сципионовой тоги и получили на это негласное соизволение.
Заручившись благоволением брата консула, они, излучая радугу надежд, двинулись к самому полководцу. А тот, сурово глядя в их жизнерадостные лица, металлическим голосом повторил приговор, вынесенный им ранее в Риме, суть которого сводилась к тому, что либо они дают явно непосильный для них выкуп в тысячу талантов, либо вверяют себя власти римлян, оказываясь чуть ли не в положении рабов. Выслушав консула, этолийцы едва не упали на колени, как это делают пунийцы, но только не из-за льстивой угодливости, присущей торгашам, а от неожиданности и охватившего их отчаяния. В недоумении и расстройстве чувств парламентеры возвратились домой, и вся Этолия погрузилась в несанкционированный траур.
Увы, не все было так просто, как представлялось грекам. Поскольку сенат уже вынес решение относительно этолийцев, консул не мог без особых причин допустить какие-либо послабления вражескому государству. В сложившейся обстановке любой проект мирного договора на более мягких, чем сенатские, условиях, который мог бы составить Луций Сципион, с неизбежностью был бы раскритикован и отвергнут в Риме, а существующие требования этолийцы принять отказались, следовательно, достичь мира в такой ситуации было невозможно, потому-то Сципионы и прибегли к дипломатическому маневру.
Итак, этолийцы убивались горем, а спектакль продолжался, приближаясь к своей кульминации.
Публий Африканский снова снарядил афинян в этолийский поход. Эхедем и его доблестные соратники, прибыв на место, сахаром речей подсластили горечь беды заблудших сородичей, а затем внушили этолийцам мысль еще раз попытать счастья у обаятельного Сципиона. Те, воскрешенные надеждой, живучей, как сама жизнь, расправили плечи и устремились в меньший римский лагерь. Добившись там полного взаимопонимания и сочувствия, они были вынуждены опять посетить того из Сципионов, который им казался гораздо менее обаятельным.
При всем желании консул ничем не мог порадовать своих гостей. Публий выступал перед греками как частный человек и потому говорил все, что ему заблагорассудилось, но Луций являлся должностным лицом и должен был выступать только от имени государства.
Забрызгав пол претория крупными слезами, послы, обречено опустив головы, удалились восвояси. В один из последующих черных дней к этолийцам в очередной раз пришли афиняне и сообщили, что Публий очень скорбит об их участи и желает им помочь. А Эхедем как бы между прочим посоветовал местным стратегам испросить у римлян если уж не мир, то хотя бы перемирие сроком эдак месяцев на шесть. Сообразив, что за такое время могут произойти большие перемены и вопрос о договоре, с соизволения богов, возможно, разрешится сам собою, этолийцы без промедления ступили на знакомую тропинку, ведущую в лагерь доброго легата.