Когда светильники устали бороться с ночным мраком, а гости разошлись, Эмилия, расчувствовавшись, изъявила намерение пооткровенничать с мужем, чтобы излить томившие ее тревоги и переживания. Но Публий, привыкший за последние годы к сварливости жены, посчитал, будто она опять затевает скандал и собирается попрекать его за принципиальную гражданскую позицию, не выгодную в нынешних условиях с точки зрения благополучия их дома, потому, решительно прервав разговор, отправился спать. Утром с просветленным благодаря ночному отдыху сознанием он раскаялся в проявленной им жесткости и в свою очередь предпринял попытку объясниться с женою, но тоже безуспешно. Эмилия всю ночь терзалась обидой и утром была менее, чем когда-либо, расположена к душевному общению. Так они упустили последнюю возможность восстановить духовную близость накануне событий, окончательно разделивших их непреодолимой стеной.
День также не принес Сципиону радости. Вокруг его дома околачивались подозрительные личности, по всей видимости, из числа побочного пополнения римскому гражданству, дарованного государству Марком Катоном и Теренцием Куллеоном, которые громко возмущались засильем знати и скандировали лозунги на тот предмет, что либо Сципион, либо Свобода должны уйти из Рима. Возле этих активистов останавливались праздные зеваки, образуя толпу, каковая, несмотря на пассивность, самим своим присутствием, своею массой создавала поддержку крикунам. Наверное, лозунги хорошо кормили демонстрантов, потому как их глотки исправно работали на протяжении всего дня, и в доме Сципиона не существовало уголка, где можно было бы усомниться в их добросовестности.
Когда Публий вышел на улицу, все замолкли и, потупив взоры, принялись рассматривать мостовую. Подобная молчаливая враждебность сопровождала Сципиона на всем его пути. Перед домом Луция Азиатского, к которому направлялся Публий, кучковались такие же борцы за освобождение Рима от аристократии и за предание его в рабство толстосумам, как и на форуме возле храма Кастора и Поллукса. При виде Сципиона Африканского они тоже закрыли рты и все дружно поглядели в землю.
Луций встретил брата недружелюбно. Его, как и Публия, с утра донимали злобными выкриками, и это создало мрачный фон для осмысления безрадостных событий последнего времени. Но в отличие от Публия Луцию было проще концентрировать свой гнев, и, будучи доведен до отчаянья беспрестанными преследованиями, он пришел к выводу, что во всех его бедах виноват брат. «Не будь Публия с его непомерной славой, заставляющей злобствовать и завидовать весь мир, меня бы никто не трогал», — целый день твердил себе Луций, и не без оснований, поскольку в принятом им гипотетическом случае, ему действительно жилось бы проще, тем более, что, не будь Африканского, он и сам не стал бы Азиатским. Впрочем, последнее соображение в его голову не приходило. Он привык быть Азиатским и против этого ничуть не возражал, а возражал только против Африканского. Об этом он и поведал, кстати, а может быть, наоборот, некстати заявившемуся брату.
Публий попытался его успокоить. Он стал уверять Луция, что в этом году его больше никто не посмеет беспокоить, а весною при новых магистратах они обратятся к народу с апелляцией, и все встанет на свои места. Однако Луций продолжал нервничать и упрекать Публия в том, что из-за него никому из его близких нет жизни. Тогда Публий грустно посмотрел на брата и ушел восвояси. С его удалением на Луция вновь обрушился шквал проклятий, изрыгаемых дежурившей у входа толпой.
Подобная картина наблюдалась и в других местах, где появлялся Сципион Африканский. Повсюду шумел катоновский плебс, и все друзья принцепса, устав от неблагодарной борьбы с завистью и ненавистью, тяготились своим знаменитым товарищем, ставшим объектом гражданского раздора. Так или иначе они давали ему это понять и старались поскорее отделаться от него.