Публий увидел Виолу. Она юная и прекрасная, такая же, как была в Новом Карфагене, сидела возле ложа и теплым взором глядела на него. Он ощутил непривычное блаженство, а постель показалась облаком, несущим его куда-то в райский мир. Но тут же он испугался, что восхитительный образ вот-вот исчезнет, ведь ему даже во сне никогда не удавалось настичь эту женщину, неизменно ускользавшую, как и наяву. Поэтому Публий захотел взять ее за руку и удержать силой, однако ему подумалось, что рука ее холодна, ведь, как он чувствовал, она уже несколько лет была покойницей. Страх убедиться, что перед ним всего лишь труп, в первый миг удержал его, но затем соблазн превысил все преграды, и Публий осторожно тронул ее кисть, которая оказалась такой же теплой, как и ее взгляд. Это его несказанно обрадовало, он мягко сжал ее пальцы и, поднеся их к губам, поцеловал. Она улыбнулась, он тоже заулыбался в ответ, и так они некоторое время вели молчаливый, но весьма насыщенный диалог. Вдруг его счастливое умиротворение нарушилось неприятным подозрением в обмане со стороны прелестного призрака. «Почему у нее светло-карие глаза, ведь они должны быть светло-голубыми? — вопросил он себя. — Я точно помню ее глаза: они голубые, как вода в лагуне у стен Испанского Карфагена».
Он попытался привлечь ее к себе, чтобы обнять и заодно получше рассмотреть смутившие его глаза, но она изменилась в лице и отстранилась. Тогда Публий все понял и, приподнявшись на постели, спросил:
— Ты кто?
— Новая служанка госпожи. Она приставила меня ухаживать за тобою, — ответила сидящая перед Сципионом девушка голосом, отличающимся от того, который был у Виолы, но каким-то непостижимым образом напоминающим его по ритмике и интонациям.
— Я думал, что вижу тебя во сне, — объяснил Сципион, едва снова не впавший в забытье при звуках ее голоса.
— А это был хороший сон? — с кокетливой усмешкой живо поинтересовалась она.
— Да, чудесный. Я чувствовал себя таким же молодым и красивым, как ты…
— О, я не хотела бы, чтобы ты, господин, был теперь молодым!
— Почему?
— Молодой ты был сильным и недоступным, и я ничем не могла бы тебе пригодиться, молодой ты бы не нуждался в моих заботах.
— А ты видела меня молодым?
— Я видела твои изображения в Риме и потом… — она несколько смутилась и покраснела. — Я присутствовала на твоем триумфе, когда ты вел пленного Ганнибала.
— Я не вел Ганнибала, Пуниец сбежал от меня.
— Ну, значит, Сифакса или кого-то еще. Мне нет дела до побежденных, я запомнила только победителя. В то время мне было семь лет, но поверь, господин, и в семь лет женщина уже имеет сердце… Я запомнила то зрелище на всю жизнь: твоя поза на колеснице, вознесенный скипетр, венок Юпитера, твое вдохновенное лицо в обрамлении пышных локонов!
— Но у меня и сейчас волосы все еще вьются, — усмехнулся Сципион.
— Да, только это уже не локоны, — довольно жестоко остудила она его взыгравший темперамент.
— А как ты оказалась в Большом цирке?
— Я сопровождала своих господ.
— Так ты и родилась рабыней?
— Нет, в четырехлетнем возрасте меня привезли сюда…
— Из Испании! — почти вскричал Сципион, перебив ее.
— Нет, из Афин, — с некоторым удивлением поправила она его.
— Не может быть… — посмотрев в пол, упрямо заявил Публий.
— Почему, не может?
— Это я о другом, — объяснил он. — Скажи, кто твои родители.
— Я хорошо помню только маму. Она была очень красива…
— У нее светло-голубые глаза? — снова не сдержался Сципион.
— Кажется, да.
— Откуда она родом?
— Я не знаю. Мы жили в многоэтажном доме у подножия акрополя. А потом началась война. Нас изгнали, в пути мы попали к каким-то разбойникам, отца убили, когда он пытался защитить нас, а меня с матерью в цепях доставили на Делос. Там нас разлучили: ее продали в Африку, а меня к вам, в Рим.
— Так кто же ты по крови: гречанка, а может быть, иберийка?
— Ну, уж только не иберийка! — презрительно отвергла она его последнюю надежду. Я знаю латинский язык и греческий, а по крови?.. Какая разница, ведь я рабыня?
Последнее слово охладило пыл Сципиона, и он устыдился своего интереса к этому презренному существу.
— Однако, судя по разговору, да и по манерам, у тебя неплохое воспитание, — снисходительно похвалил он ее.
— Со мною много занимались. Одна время я даже ходила в школу вместе с детьми свободных.
— И чья же ты была? Впрочем, не надо, не говори.
В этот момент в комнату вошла Эмилия и, окинув взором представшую ей картину, быстрым взглядом, как клещами, сцапала мужа за руку, в которой он по забывчивости все еще держал кончики пальцев рабыни. Публий поспешно отбросил руку служанки, сам не понимая, почему вдруг так смутился.
Эмилия при этом победоносно улыбнулась.
— Ну, я вижу, ты, Публий, на верном пути к выздоровлению, — язвительно щурясь, сказала она.
— Да, мне лучше. И я довольно долго разговаривал с твоей служанкой.
— Тебе, как я заметила, было не просто лучше, а даже очень хорошо… Береника — отличная сиделка, она умеет выходить и поднять с постели любого больного мужчину.