— Разве может чья-то красота возродиться в ком-то другом?! — испуганно воскликнул Сципион, задетый за живое.
— А разве нет? — зло переспросила она.
Публий приподнялся на ложе и пристально посмотрел в глаза жены, пытаясь угадать, какими подозрениями вызвано ее недовольство.
«Может быть, я проговорился во сне о Виоле», — подумал он и, немного помолчав, вслух сказал:
— Мы слишком много говорим о мелочах.
— Действительно, пора не говорить, а действовать. Вот я и действую: уезжаю в Рим! — заявила Эмилия таким тоном, словно извещала: «Вот я и бросаюсь с моста в Тибр».
У Публия осталось тяжелое чувство от разговора с Эмилией. Он попытался проанализировать поведение жены и выявить причины ее раздражительности, однако через некоторое время уже думал о Беренике и только о ней. Лишь теперь, перед разлукой, он понял, сколь глубоко она вошла в его жизнь и мало-помалу в самом деле стала необходимой как воздух. Угроза расстаться с нею казалась ему новой болезнью, тогда как беспрерывная череда недугов и так уж затерзала его.
Вдобавок ко всем неприятностям к нему явилась пресловутая «прекрасная Глория».
— Госпожа сказала мне, что я на всю весну остаюсь здесь прислуживать тебе, господин, — сообщила долговязая красавица с радостью спартанской бегуньи, выигравшей состязание.
— Я вне себя от счастья, — в тон ей ответил Сципион.
— Правда? Я тоже! — подхватила она, и лицо ее засветилось гордостью за свой успех точно так же, как тело светилось бесстыдством наготы под мелитскими кружевами.
Окинув взором спутницу предстоящих месяцев, он оценивающе пробежал взглядом по ее изысканно-элегантным формам, чуть-чуть задержался на энергичных линиях четко очерченного зада, на насыщенных жизненной силой бедрах, крепких икрах и небрежно подумал: «А не впасть ли мне с горя в разврат?» — как другой подумал бы: «А не напиться ли мне с горя?» Но тут же он вспомнил о Беренике и с негодованием отверг чудовищную мысль даже как шутку. Тем не менее, взгляд его по инерции все еще шарил под туникой фигуристой рабыни. Невольно сравнивая обозреваемый ландшафт с прелестями Береники, он вдруг поразился различию в своем восприятии этих женщин: здесь он оценивал отдельные формы, более или менее удачно отлитые в мастерской природы, а когда смотрел на плечи, грудь или ноги Береники, то совсем не видел ни плеч, ни груди, ни ног, он видел Ее, она не делилась на части и представала взору в едином образе Любимой, одинаково совершенной во всех своих проявленьях.
Тем временем безукоризненная Глория, перехватив проникающий взгляд Сципиона, истолковала его на свой манер и, приняв томный облик, с чувственным надрывом воскликнула:
— О господин! Скажи, чем я могу угодить тебе!
— Только не тем, чем угождала всем другим господам, — насмешливо ответил Сципион.
Уже готовая пасть на ложе Глория сразу приосанилась, величаво поправила складки ничего не скрывающей материи и, гордо воздев лик, с недоумением посмотрела на Публия.
— Лучше пойди помоги собраться в дорогу госпоже, а то она еще подумает, что ты тут уже угождаешь.
Безукоризненно-холодное лицо осенила тень прозрения.
— Я все поняла, — многозначительно сказала она, — час еще не пробил… С этими устрашающими словами «Вода» отхлынула прочь, и едва не захлебнувшийся Сципион ощутил потребность полной грудью вдохнуть воздух.
Через два дня шумный караван увез Эмилию к столичным радостям, а Сципион загрустил, думая обо всех несчастиях сразу: о неблагодарности сограждан, упадке нравов, болезни сына, об уехавшей, возможно, навсегда Беренике, с которой он даже не попрощался.
Размышляя над столь нежданным чувством к рабыне, он усмотрел суть феномена в том, что эта девушка, благодаря сходству с Виолой, вскрыла в нем залежи созревшей в юности, но так и не реализовавшейся в свое время страсти. Таким образом, Сципиона постигла расплата за долги молодости. Однако это была только одна из причин, а истоки другой заключались в его угнетенном как в моральном, так и в физическом плане состоянии. Жизнь уходила от него, и он невольно судорожно хватался за все ее проявления. А что может быть более ярким проявлением жизни, чем красота? На пороге преждевременной смерти он инстинктивно прибег к наркотическому действию человеческой амброзии и в отчаяньи пригубил кубок любви. Оставалось лишь удивляться, что судьба щедро подарила ему такой уникальный случай. Впрочем, судьба, похоже, все-таки оставалась верной самой себе: случай она предоставила, но тут же его и отобрала.
«Возможно, все это справедливо, — думал Сципион, — долги нужно отдавать вовремя. Не пристало Старости занимать у Юности, а Юности — полагаться на Старость».
Получив такой удручающий итог размышлений, Публий отвел взгляд от потолка, который теснил его душу и напоминал о склепе, повернулся лицом к двери и вдруг увидел Беренику.
«Опять мне Виола мерещится», — устало проворчал он.
— Можно войти, господин? — прозвучал голос, сразу ожививший его.