— Да, конечно, почти испуганно откликнулся он и, предприняв усилие, сел на ложе. — Только не надо называть меня господином. Я разбитый немощью старик, а ты полная сил прелестная девушка. Я даже передвигаться не могу без твоей помощи. Так какой же я тебе господин? Скорее ты — моя госпожа.
— Ты господин. моего сердца.
— С чего бы это? — недоверчиво и даже настороженно удивился он. — Такое положение неестественно.
— Женщины, Публий, бывают всякие, как и мужчины. Обычные — ищут себе и обычное поприще. Им нужны молодые, здоровые и богатые мужчины, под которыми они могли бы удобно устроиться и провести свой век с наименьшими трудами и заботами. Но есть женщины, стремящиеся не пристраиваться к чужой жизни, а создавать жизнь собственными силами и талантами. Таким мало сиять бледным отраженным светом, они хотят быть светилом.
— Ну и речь! Ай да рабыня! — восхитился Публий.
— Когда я вижу, — воодушевлено продолжала она, — как чахнет, сходит на нет великий человек, еще полный внутреннего огня, у меня появляется желание вступиться за него, сразиться со смертью, померяться с нею силами, доказать, что моя любовь сильнее ее ядовитого зелья! Почему я не могу притязать на победу в такой битве, ведь согласись, моя красота острее зазубренной косы старухи-смерти? И разве моя цель — не более достойное поприще для красоты, чем обеспечивать уют урчащего брюха, лежащего на денежном мешке, или снимать напряженье с мускулистого тела самодовольного глупого юнца? Да, Публий, я такая. Меня, как и тебя, влекут большие сраженья, меня влекут большие люди и великие чувства! Несколько дней назад, когда твоя жена сказала, что увезет меня в Рим, я так страдала, что заболела. Я совсем не могла ходить, это и побудило Эмилию изменить решение и оставить меня здесь вместо холодной Глории.
Сципион глядел на нее во все глаза. Воздух вдруг воспламенился! Он даже не заметил, что своего господина она стала называть Публием, а госпожу — Эмилией, столь естественно это теперь звучало в ее устах.
— Ну, так что, Публий, способна я победить твою смерть? — лучисто улыбаясь, спросила она. — Я видела, как тут тебя старались соблазнить те две дурехи, демонстрируя румяные телеса. Позволь же и мне предпринять попытку соблазнить тебя. Ты знаешь, что я танцовщица. Да, мне через многое пришлось пройти в моей рабской жизни. Но пусть же искусство танцовщицы хоть однажды принесет мне не униженье, а радость, и пробудит в мужчине не похоть, а любовь!
Она сделала паузу, запыхавшись от бойкой речи и собственной смелости, а потом тоном царицы, предлагающей полцарства, произнесла:
— Позволь мне подарить тебе танец… — и еще помедлив, уже голосом богини, сулящей небеса, добавила:
— И в нем — себя.
Публий молчал, застигнутый врасплох. При упоминании о танце он вспомнил пиршество в Новом Карфагене и вдохновенную пляску Виолы. Береника воскресила многие из его тогдашних переживаний и чувств, что если она позволит ему вновь прожить и самый яркий час его жизни?
— Только не здесь, — вновь заговорила она, не давая ему опомниться, — мне нужен простор: я ношусь по сцене, как вихрь. Пойдем за лес на большую поляну.
— Ты думаешь, я туда дойду? — наконец отозвался он.
— Со мною дойдешь.
Они возвратились только под вечер. Засыпая в ту ночь, Публий видел перед собою огромный огненный шар. Именно так, в образе раскаленного шара, в котором переплавились в единую плазму страсти смех, радость, наслажденье, красота и счастье, запомнился ему этот день. Береника действительно танцевала не хуже Виолы, а он, Сципион, уже не тревожимый судьбою войны с Ганнибалом, не допустил к ней никакого Аллуция, и сам отблагодарил ее за танец так, как она того заслуживала.
Утром в Литерн пришла весна, которая словно ждала, когда влюбленные проложат ей дорогу к земным радостям. Яркое солнце и высокое небо будто раздвинули пределы жизни, и все беды показались Сципиону не столь уж большими на фоне этого простора. В голубых небесах еще бледнела зимняя немощь, но с каждым днем синева сгущалась и становилась ярче. Остатки зимы растворялись в оживающей природе. Скоро на деревьях появилась зеленая дымка. Публий никогда прежде с таким интересом не наблюдал за тем, как раскрываются почки и развертываются народившиеся листья. Сейчас эти листочки были детьми, и подобно всем детям излучали радость и свежесть новой жизни, новой надежды. Пробудив растительность, весна тронула своим волшебным жезлом насекомых и птиц, которые сразу засуетились, включившись в грандиозный хоровод природы. К Публию весна явилась в облике Береники, и его тоже увлекла в общий круговорот.