Но их счастье не было безоблачным. Подобно тому, как над головою Сципиона сгущался мрак тягостных воспоминаний, когда он оставался в одиночестве, на лицо Береники тоже нередко падала тень, гася блеск светлой красоты. В жизни молодой женщины также были свои тучи. Публий не раз заставал ее погруженной в задумчивость и, прежде чем она воспрянет, заметив его, успевал уловить на ее челе суровое, а подчас недоброе и даже жестокое выражение. Было видно, что она страдает и страдает давно, настолько давно, что горечь уже сгустилась в желчь. Несколько раз Публию довелось наблюдать, как надменно она ведет себя с другими рабынями, как помыкает ими, злоупотребляя положением фаворитки. Временами в ней вспыхивала извечная женская страсть к кускам ткани и ярким безделушкам, и тогда Публий, обильно посыпая серебром загоревшиеся чесоточным зудом руки подруги, отпускал ее в Путеолы или в Капую, естественно, в сопровождении охраны. Порадовав в городе намертво прикованных цепями алчности к своим прилавкам торговцев, она возвращалась в Литерн разряженная в пух и прах, так, что даже всегда самодовольный петух начинал стыдиться собственного радужного оперения и прятался под крыльцо, считая себя недостаточно пестрым, чтобы стоять рядом с этим шедевром текстильного и галантерейного ремесла. Несколько дней после этого она красовалась перед униженными такою роскошью рабынями, а потом вдруг впадала в истерику и гневно срывала с себя весь этот утонченный хлам, призванный раздувать женское тщеславие.
Будучи всегда ровной и обаятельной в обращении с Публием, Береника была импульсивной и неуравновешенной в прочих случаях. Сципион знал причину этих мук, деформирующих ее характер.
— Хочешь, я попрошу Эмилию дать тебе свободу? — предложил он однажды.
— Ты не в себе? — небывало резко возмутилась прекрасная рабыня.
— Она мне не откажет в любом случае.
— Этого никак нельзя делать, — убежденно сказала Береника. — Такой поступок принесет вред и мне, и тебе.
— Мне невозможно нанести больший вред, чем уже причинили сограждане.
— Не надо, — решительно подтвердила она высказанное мнения.
— Тогда я пожалуюсь на тебя Эмилии, будто ты недостаточно расторопна, и попрошу ее отделаться от ленивой служанки, а потом сам выкуплю тебя у нового хозяина.
— Не надо, — немного подумав, повторила Береника. — Теперь это уже ни к чему.
Так они и продолжали радоваться жизни вместе и тосковать из-за своих бед поодиночке.
В начале лета приехала из Рима Эмилия, дабы вкусить благодатные плоды деревни. При виде ее, у Публия впервые забрезжила мысль о том, что его отношения с Береникой, казавшиеся вполне естественными, а потому законными, все же оскорбительны для Эмилии, и он несколько смутился. Но, когда жена сразу после обмена приветствиями стала пытать его подозревающим, недобрым взглядом, чувство вины мгновенно испарилось подобно тому, как испаряется пот с тела, попавшего в струю холодного ветра.
— Ты прекрасно выглядишь, Публий, — осуждающим тоном отметила Эмилия. — А где Береника?
— Публий удивленно посмотрел по сторонам и сказал:
— Могу только сообщить, коль ты волнуешься за нее, что она жива и здорова.
— А чего ты не можешь сообщить? Что она жива, здорова и цветет точно так же, как и ты, я не сомневаюсь. Эта весна явно пошла вам на пользу.
— Да и тебе — тоже, Эмилия. Когда я тебя увидел, ты была великолепна и оставалась бы такою до сих пор, если бы твое очарование не оскудело от чахлых вопросов.
— Да, я знаю, что существуют мужья, которые более всего ценят в жене покорность, уменье промолчать, когда вопросы висят прямо в воздухе, но, как ты давно мог убедиться, я не такова, — с вызовом, угрозой и еще невесть с чем произнесла Эмилия и прошла в дом.
Настроение Публия ничуть не испортилось в результате этой сцены, поскольку образ Береники засиял в нем еще ярче после столкновения с той, которую он много лет называл женою. Поэтому, заметив в свите Эмилии гордо распрямленную Глорию, напоминающую осанкой штурмовую башню, он весело обратился к ней:
— Привет, восточная царица!
У Глории даже груди закраснелись от восторга под тонкой тканью, и она шустро подбежала к нему.
— Привет, владыка всей ойкумены! — с готовностью откликнулась она чуть ли не всем телом. — А почему, Великий, ты назвал меня именно восточной царицей?
— А вот ты не спрашиваешь, почему я тебя назвал именно царицей восточной!
— Ну, тут все понятно: моя красота разорвала цепи рабства и вознесла меня на трон! — со смехом объяснила она, выверенным движением губ показывая ровные белые зубы.
— Твоя скромность, царица, столь же прозрачна, как и твоя одежда.
— Пусть одежда будет прозрачной, зато красота при этом не выглядит призрачной.
— Так вот я и назвал тебя восточной царицей потому, что в наших местах такой красоты не водится. Правда, в Азии я тоже не видывал равных тебе… разве что кожа у персиянок такая же белая. Но, по крайней мере, известно, что Азия — край изобильный, и если такие пышные цветы где-то произрастают, то уместно предположить, что именно там.