Успокоилась, наконец, и Эмилия, правда, ненадолго. Вскоре, посмотрев дворцы знатных соседей, она обнаружила немало недостатков в собственном жилище, и мнение, будто у кого-то что-то лучше, чем у них, мешало ее счастью. К этому периоду характер Эмилии заметно испортился. Она и прежде обижала людей высокомерием, но тогда ее нрав смягчался чувством благоговения перед Сципионом. Теперь же, каждодневно видя мужа, причем в будничной обстановке, а не на рострах или в триумфальной колеснице, Эмилия стала забывать о его исключительности и испытывала к нему меньшее почтение, помня, однако, что сама является женою принцепса и героя. Повлияли на нее и частые роды: фигура стала терять четкие, зовущие очертания, отчего нрав, наоборот, приобретал резкость и угловатость. Она сделалась раздражительной и заявила Публию об отказе далее множить его род. Даже простор благоустроенного дома вызывал у нее досаду. Раньше она реализовывала свои властолюбивые запросы, унижая всеми доступными женской изобретательности способами Ветурию, а в новых условиях у нее не было объекта для приложения такого рода сил, за исключением жалких рабов, торжество над которыми ввиду их вынужденной безответности не приносило удовлетворения ее требовательной натуре. Глумиться же над детьми римские обычаи не позволяли; воспитанная веками святость отношения к продолжателям рода защищала их от низких страстей родителей. Она бессознательно искала выхода отрицательной энергии и часто издевалась над клиентами, а то и над совсем чужими людьми, тесня граждан на форуме своей лектикой, а на отдаленных улицах чуть ли не наезжая на прохожих каретой, запряженной мулами. Такое поведение матроны порождало ропот в народе, тем более, что по городу вообще было запрещено ездить в колясках без особых на то оснований, так как это, по мнению римлян, ущемляло достоинство пешеходов. Пренебрегала Эмилия и другими традициями и установленными ограничениями: она носила дорогие украшения, появлялась на религиозных празднествах в роскошных одеждах, выходила в город только в сопровождении толпы служанок и рабов, превосходя свитой даже компанию мужа.
После завершения строительства дома Сципионами овладела новая забота. Многие нобили приобретали земли, отобранные государством у неверных союзников. Вот и Публий, будучи по делам цензорства в Кампании, присмотрел прекрасный участок возле поселения своих ветеранов Литерна.
Это был сказочный край. Плодороднейшая почва, пышная растительность, мягкий здоровый климат, теплое море и восхитительные пейзажи казались суровым римлянам воплощением персидской мечты о райском саде. Литерн располагался на побережье рядом с одноименной очаровательной речушкой, впадающей в Вольтурн. В четырех милях к югу находился древний греческий город Кумы — родина знаменитой прорицательницы Сивиллы, а за ним по береговой линии следовали Путеолы и Неаполь. Тут же было легендарное Авернское озеро, сообщающееся, согласно мифу, своими недрами с Аидом. За близлежащими холмами виднелась возвышающаяся вдалеке вершина Везувия, украшенная белым султаном горячего дыхания Вулкана. Голубой морской простор с одной стороны уравновешивался видом на синеющую в туманной дымке гряду Апеннин — с другой.
Вот в таком примечательном месте, утопая в зелени виноградников, оливковых и финиковых рощ, находился участок Сципиона, вскоре превращенный им в усадьбу для летнего отдыха, с небольшим хозяйством, обслуживающим лишь внутренние семейные нужды. Так что теперь, когда в Риме наступал период нездоровой погоды, Публий, если его не задерживали государственные дела, с женою, детьми и большим количеством слуг отправлялся на кампанскую виллу, предпочитая ее старым родовым имениям, и предавался радостям первозданной жизни наедине с природой и близкими людьми.
Занимаясь и будто бы даже охотно частными делами, Сципион подспудно ощущал измельчание своей жизни. При всей необходимости и особого рода приятности трудов по благоустройству семейного быта он чувствовал неудовлетворенность: его личность имела совсем иной масштаб, ей было тесно в стенах самого просторного дома и в угодьях самого обширного имения. Она простиралась далеко за пределы телесной оболочки и материальных границ, сливаясь с душами целых народов, ее домом было все человечество, что в качестве высшей потребности ставило целью стремление к обустройству именно этого дома. Потому Публий даже в период некоторой переориентации своей деятельности продолжал вникать в государственные вопросы, причем не столько по моральному долгу принцепса, сколько — по зову сердца.
Главной политической темой Средиземноморья в то время была война Рима с Македонией. Сципион не участвовал в ней непосредственно, но вела ее возглавляемая им партия. В этом предприятии Республика пыталась воплотить в реальность идеи, вызревшие в кружке Сципиона в ходе испанской и африканской кампаний. Здесь, на гигантской сцене политического театра изощренного эллинистического мира, проходили проверку сокровенные мысли Сципиона, и одновременно держал экзамен перед всей ойкуменой сам Рим.