Валерка Покровский позвал меня после экзаменов отметить переход на следующий курс, и я согласился, хотя особого желания веселиться я не испытывал. Но и дома толкаться лишний раз не хотел. За матерью серьезно ухаживал приятель отца еще с довоенных лет, КП, Константин Петрович, то ли зампреда горисполкома, то ли зам секретаря райкома, в общем, что-то вроде этого. Человек КП был хороший, и я ничего не имел против того, чтобы они с матерью поженились, тем более что отец неоднократно говорил матери еще задолго до смерти, чтобы она выходила замуж, если попадется хороший человек, а как-то сказал: «Вот если бы ты вышла за КП». Умом я все принимал, но сердцу не прикажешь: в него закралась ревность, которая разрушала мой покой, сопротивляясь тому закономерному, что вместо отца его постель будет делить с матерью другой человек.
У Лерана собралась вся старая компания: Валерка Покровский, Вовка Забелин, Алик Есаков, Олег Гончаров, с которым я познакомился позже, чем с остальными, и девчонки: Маша, Мила Корнеева.
К Маше отношение не изменилось и все, что с ней случилось, приняли, как досадное недоразумение, о котором нужно забыть. Что случилось, то случилось. Более того, я заметил, что ее как-то особо опекает Алик Есаков. Он все время оказывался рядом, предупреждал каждый ее шаг и смотрел на нее как-то по-особенному тепло. Юрку тоже не винили и сочувствовали ему, считая, что, исключив из комсомола, обошлись с ним слишком жестко. Не согласилась с этим только Мила. Она во всём винила Юрку. Это, мол, он предал их с Машей любовь и разрушил настоящие чувства…
Для того чтобы не мешал стол и не занимал лишнее место, вино и закуску поставили на крышку кабинетного рояля, подстелив газеты, а мы сидели на диване, креслах и стульях. Пили дешевое вино и, как всегда, говорили о чём придётся, то есть обо всем и ни о чем.
— Витька Широков сел на два года, — сообщил новость Вовка Забелин.
— Это у которого папина «Победа»? — уточнила Маша.
— Тот самый, — подтвердил Вовка.
— А за что его?
— Пьяный на переходе сбил женщину с ребенком.
— Насмерть? — испугалась Мила.
— Если б насмерть, укатали бы лет на десять. Живы. У женщины перелом бедра и сотрясение мозга, у ребенка — легкие ушибы… Мать виновата: все «Витечка, Витечка», а отец вообще рукой на него махнул.
— Так у него, вроде, мать умерла, — вспомнила Маша.
— Мать умерла. Так не успели похоронить, отец уже другую какую-то в дом привел, — усмехнулся Вовка. — А мачеха оказалась бабой хитрой и изворотливой, быстро прибрала к рукам все, что есть у не бедного Витькиного папаши, а тот сам уже на ладан дышит… Говорят, Витька пишет жалостливые и смиренные письма, причем не отцу, а мачехе, от которой теперь зависит…
— И как же он теперь? — в голосе Милы чувствовалась жалость к незадачливому Витьке.
— А никак. Если отец умрет, пока он в тюрьме сидит, мачехе все достанется, и Витька, придурок, останется ни с чем — ни жилья, ни машины, — жестко сказал, как пригвоздил Вовка.
— Докатался, — подвел итог Валерка Покровский.
Повисла пауза, словно все переваривали трагедию разрушенной семьи бывшего авиаконструктора.
— Чуваки! У меня новые стихи, — прервал короткое молчание Алик Есаков.
— Читай! — потребовала компания.
Алик читал, не сводя глаз с Маши, и все понимали, кому предназначены стихи. Дальше было что-то про «букет завядший», про «морозом опаленные цветы», и заканчивался стих словами «Рыдая, в грязь летит цветок опавший…» Почему «рыдая», я не понял, но стихотворение всем понравилось и Алика хвалили.
— Олег, — попросила Мила, — спой что-нибудь.
Олег Гончаров взял гитару, чуть подстроил, побренчав по струнам, и запел:
Все подхватили:
Песни Окуджавы знала и пела вся студенческая молодежь. Грустные песни, близкие нам по настроениям, волновали до слез.
Потом пели про «Леньку Королева», которого уважали ребята и «присвоили ему званье Короля». Когда началась война, король надел «кепчонку, как корону, набекрень, и пошел на войну». Он погиб, но…
