— И по девушке, скользящей по волнам, — мечтательно добавил Юрка. — Ты знаешь, если любить, то чтобы любовь была настоящая. Чтобы она тебя полюбила не за внешность и не за какие-то твои успехи, но и…
— «в горе и в радости, в богатстве и в нищете, в здравии и в болезни…» и т. д. «пока смерть не разлучит нас», — продолжил я, перебив Юрку.
— Шутишь? — покосился на меня Юрка.
— Какие шутки? — сделал я серьезное лицо. — Это «Брачный Завет». — Ладно, хватит страдать. Пошли к Ляксе, пока он дома.
Юрка быстро оделся, и мы спустились к Алику.
Лякса сидел в кресле с закрытыми глазами и слушал Первый концерт Чайковского для фортепиано с оркестром.
Юрка подошел к черной тарелке радиорепродуктора и сделал звук потише. Лякса открыл глаза, непонимающе похлопал ресницами и уважительно сказал:
— Ван Клиберн.
Ван Клиберн недавно стал лауреатом Международного конкурса скрипачей и пианистов имени Чайковского, и вся страна вдруг полюбила этого американского парня так, как не любила ни одного русского.
— Куда собрались? — спросил Алик.
— Видишь, к тебе пришли, — сказал Юрка.
— А чего не вчера?
— Лично я Александра Грина читал. «Бегущую по волнам».
— Про Биче, Дейзи и Фрези? — усмехнулся Алик. — Фэнтези и сплошная романтика.
— И что здесь смешного? — вскинулся Юрка. — Пусть фэнтези. Люди, лишенные фантазии и поэтического отношения к жизни, — однобоки… Вот романтическая Дэйзи ушла от рассудительного и прагматичного Тоббогана к Гарвею.
— Мир романтики всегда манит, но не забывай про грубую реальность, в которой приходится жить, — жестко сказал Алик.
— А ты не забывай, что романтиков окрыляет мечта и ожидание счастья. Ради этого они совершают поступки, которые кажутся бессмысленными, но приносят настоящее счастье.
Юрка проговорил это пылко и страстно, словно посягали на что-то для него святое.
— Насчет настоящего счастья не знаю, — примирительно сказал Алик. — Я тоже Грина люблю, но он расслабляет. Да и ты лучше почитай Хэма.
— А еще лучше, если ты займешься зубрёжкой физики и математики, — заключил Алик.
Юрка сразу нахохлился как воробей в февральскую стужу.
— Да все у меня с математикой и с физикой в ажуре, — пробурчал он.
— Парни, — произнес я. — я тоже уеду.
Юрка с Ляксой переглянулись.
— А куда? — в один голос произнесли Юрка с Ляксой.
— В Ленинград. Переведусь в ЛГУ или в Герценовку. Куда возьмут.
— А ты с чего решил? — спросил Лякса.
— Зыцерь уговорил. Считает, что мне, как он сказал, нужно повариться в котле большого города и вообще, что я могу стать писателем. Я не уверен… хотя к писательству меня тянет.
— Чувак, — искренне поддержал Юрка. — Мы с Ляксой читали твои рассказы. Нет слов. Клево. Это уже не детский лепет, а потом, если сам Зыцерь оценил, то какие могут быть сомнения?.. За это нужно выпить.
— Пошли в погребок на Ленинскую, — предложил Лякса. — У меня четвертной. У кого еще сколько?
У меня нашлись две десятки, а Юрка для кучи выпросил деньги у матери.
На Ленинской, как всегда в будние дни, было малолюдно. Домохозяйки, да пацаны. Домохозяйки с сумками и авоськами выползали из своих жилищ, чтобы закупить продукты в гастрономе и овощном магазине, где всегда стоял запах квашеной капусты, селедки на фоне подвальной затхлости.
У кинотеатра «Победа» толкалась и шумела мелкая пацанва, а на ступеньках кинотеатра чинно сидели подростки постарше.
— Может, в кино? — предложил Лякса.
— А на что? — отмахнулся Юрка. — «Летят журавли» мы смотрели, «Ночи Кабирии» — только вечерний сеанс.
— Володь, ты смотрел? — повернулся ко мне Юрка.
— А как же! Два раза, — сказал я.
— Ну, тогда проехали. Вон афиша: «Дорогой мой человек». Скоро. И «Добровольцы». Тоже скоро. Разве что на «Старика Хоттабыча», — засмеялся Юрка.
Когда дошли до винного погребка, Лякса вдруг заупрямился.
— А чего мы сюда-то прихиляли? — уперся Лякса.
— Здрасте! Бухнуть, кто предложил? — строго спросил Юрка.
— Так я и не возражаю, — согласился Лякса, — Только предлагаю взять вина, парочку сырков, да по паре пирожков с ливером на рыло и… на бережок.
Лякса сказал это так смачно, что мы молча согласились и повернули назад. В пирожковой купили пончики с повидлом и с ливером, в гастрономе две бутылки портвейна «три семерки» и направились в сторону Дворянского гнезда. На покатых берегах-склонах Орлика тут и там сидели кучками мужики: по два, по четыре, чаще — по три человека. У всех — культурно расстеленные газетки, на которых — водка с черной сургучной головкой (с белой головкой водка стоила почти на три рубля дороже) и нехитрая закусь: камсичка, сырки и килечки в томате.
— Уже сидят, — сказал добродушно Лякса.
— Это что! — засмеялся Юрка. — К вечеру будет почище, чем на пляже — свободного места не найдешь. Сейчас — простор…
— А милиция не гоняет? — спросил я.
— Иногда гоняет, — сказал Юрка, — но так, без злобы. А, с другой стороны, где рабочему человеку еще выпить? Это у Ремарка немцы пьют в кафе или в баре, а нам отрадно на природе!
Юрка потянулся всем телом так, что хрустнули суставы. Мы тоже расстелили газетку, которую опытный Лякса предусмотрительно купил в киоске, и уселись на траве.
