— Как-нибудь в другой раз, — отмахиваюсь я. И вообще, египетское искусство есть у нас в «Метрополитене», а парфенонский мрамор я видела на слайдах на семинаре по истории искусств. — Разве это не лишает прозвище всякого смысла? Если заставляешь кого-то так себя называть?
— Ну да, — соглашается Кейт, хотя с меньшим жаром, чем мне бы хотелось.
Вайолет оборачивается.
— Эмили, ты не могла бы чуточку отойти? Ты загораживаешь свет.
Я сдвигаюсь на два шага вправо, не совсем понимая, почему Вайолет так суетится, если фотографии черно-белые. А ее «Нескафе»? Да кто вообще его пьет? Он же отвратный!
— Эмили…
Кейт встает и поправляет комбинезончик «Кэтрин Хэмнетт» из черного бархата. Ее огненно-рыжие волосы слегка начесаны, полные губы покрыты нейтральным блеском, глаза обведены черным — самый модный стиль на осень 1989 года, и ей он идет. Невероятно идет.
Кейт вздыхает.
— Мне просто очень не нравится видеть тебя такой расстроенной, вот и все. Ты принимаешь разговор с Сигги слишком близко к сердцу.
— Как же иначе? Разговор же про меня!
— Про тебя и не про тебя, понимаешь?
Теперь вздыхаю я. Почему эти британцы заканчивают каждую фразу вопросом?
Гай, стилист, помогает Кейт надеть «зебровые» полусапожки и застегивает молнии.
— Ой, какие высоченные!
Кейт семенит по кругу и рассматривает сапожки в зеркало. Сюжет съемок — «животные» узоры, и она знает, что сапожки будут в центре внимания, как и пояс, который Гай выбирает из пары дюжин. Все это прислали в журнал дизайнеры в надежде увидеть их на страницах «Харперс & Куин». А после работы их носят редакторы.
— Так, «конский хвост» мне нравится. Возьмем тоже зебру, чтобы не получилась лихорадка в джунглях. Или этот… Или этот, — говорит Гай, вытаскивая из стопки два пояса.
Кейт не колеблется.
— У этого пряжка красивее.
— Согласен, зато этот от Харви Николса, — говорит Гай, проверив этикетки. — Редактор настаивает, чтобы я взял именно этот. Так тому и быть.
— Ах, власть рекламодателей… — бормочет Кейт и смотрит на полусапожки. — А знаешь, я начинаю к ним привыкать. Может, есть шанс купить их выгодно?
— Сомневаюсь, — качает головой Гай. — Они слишком новые. Слишком актуальные. Хотя, возможно, мне удастся их убедить, если ты готова заплатить розничную цену.
— Которая составляет?..
— Двести семьдесят пять фунтов.
— Двести семьдесят пять фунтов? — ахает Кейт. — Козлы! Кто их вообще делает?
— Мано…
— Ну, хватит про сапоги! — сердито обрываю я. Мы отвлеклись от темы — от вашей покорной слуги. И вообще, какая женщина согласится платить столько за дополнительное мучение? — Кейт, что ты имела в виду? «Про меня и не про меня»?
Кейт вздыхает.
— Я хочу сказать, эта работа связана только с твоим лицом и телом, Эмили, а не с душой.
Я закатываю глаза.
— Кейт, если ты собираешься говорить о Будде, я пошла!
Вообще-то, уходит Кейт. Ассистент фотографа ведет ее вниз по лестнице к музейной площади — фон, на котором есть только солнечный свет и каменное здание музея (а значит, идеальный выбор для осеннего сюжета, который снимают в разгаре лета). Зачем женщине рыскать вокруг культурного заведения в узком комбинезоне и полусапожках на стилетах — этот вопрос никого не волнует. А меньше всего — толпу туристов, которые во всех подробностях снимают, как Гай располагает выбранный пояс на несуществующих бедрах Кейт. Вайолет наносит последние и самые последние штрихи, фотограф осматривает композицию.
Не верю — ни единому слову! Работа связана с лицом и телом, а не душой? Что за бред! Кому вообще какое дело до моей души? Ее никому не видно. Нет, главное — это Сигги. Дурацкая, дурацкая Сигги и этот дурацкий город, отставший от моды! А в Нью-Йорке неумолимо завоевывает популярность свежепостриженная Линда Евангелиста. Клаудиа Шиффер стала новой девушкой «Гесс», Наоми Кэмпбелл — британка, между прочим, — красуется на страницах американского «Вог», который только что уволил Грейс Мирабеллу и взял нового редактора: Анну Уинвондерфул, которая, между прочим, тоже из Британии и вовремя сообразила смыться. И они не единственные! Британский дизайнер Кэтрин Хэмнетт в последнем номере британского «Вог» так объяснила решение перенести свои показы в Париж: «Лондон — убогое захолустье. Деньги вкладываются не туда. А в Париже есть шик».
Лондон не просто отстал от моды — да это, блин, Сибирь! Что я тут делаю?!
Конечно, я звонила Байрону и пыталась задать ему тот же самый вопрос — я хочу задать ему немало вопросов с тех самых пор, как сюда приехала, начиная с вопроса о грушах. А он вечно кричит: «Держись там, Эм!» и убегает «ловить» звонок «с побережья».
А сейчас я сижу в каком-то фургоне посреди захолустья. Я выхожу на площадь и мрачно меряю ее шагами — жду, когда Кейт отработает, переоденется и можно будет сесть в ее красный «М-Джи».
— Слушай, Эмили… — Кейт резко выезжает на левую полосу и с визгом шин обгоняет полуприцеп. — На следующие выходные я еду в Манчестер. «Транквилл» играют в своем любимом пабе. Будет классное шоу. Хочешь поехать? Денег много не надо, можем жить у моей мамы.
