— Глупости, — Федор Феофанович болезненно сморщился и тоскливо посмотрел в окно, — глупости все это. На дворе вон весна, воробьи с ума сходят, а мы в ум войти стараемся.
— Прости, Федор, ты это о чем? — Шумякин изумленно посмотрел на Федора Феофановича, — что-то я не совсем понимаю тебя. Здесь, можно сказать…
— А что тут понимать? — спокойно перебил Федор Феофанович, — весна, вот и все понимание. Кругом весна. В окно надо чаще смотреть.
И Шумякин, растерянно улыбнувшись, посмотрел в окно. Серое небо в прямоугольнике рамы показалось ему далеким и чужим. За этим серым светом чувствовался промозглый ветер с реки и неприятная влажность в ботинках. И больше ничего. Даже воробьев Шумякин не увидел.
Собственно, он мог бы и не ввязываться в эту историю. Чужая семья — потемки. Сейчас куда проще было бы свести все к шутке, поддаться идиотскому ходу мыслей Федора, и дело с концом. Но так Шумякин не умел. Всю свою жизнь он старался так не уметь и, как считал сам, к тридцати шести годам кое-чего в этом достиг. И поэтому, разочарованно отвернувшись от окна, он с твердой напористостью спросил:
— Так что же мне все-таки передать ей?
— А что хочешь, — Федор Феофанович посмотрел на Шумякина и улыбнулся. К уголкам глаз его сбежались морщинки, две маленькие ямочки образовались на щеках, а выражение лица сделалось беспомощным и наивным. И Шумякин, с особенной четкостью отметив все это, медленно поднялся со стула, небрежно сдвинул шапку на затылок и… тоже улыбнулся. И эта улыбка взбесила его.
— Вот что, — резко, сухим голосом, поскрипывая на согласных, сказал Шумякин, — с нею ты можешь и дальше дурака валять, но моей ноги у тебя больше не будет. Усвоил? И один совет на прощание: в нашем возрасте рискованно оригинальничать. В институте это тебе шло, но сейчас…
— Сема, ты пошел?
— Да!
— Ну и счастливо. Передавай привет Лизоньке.
А вот дверью Шумякин не хлопнул, на это его хватило.
…Фэ-фэ, так звали, его в институте, и просто Фэ звала она его. Но это позже. А в тот вечер они с Семеном Шумякиным только что вернулись с первой самостоятельной практики и за плечами у них было десять операций аппендицита на двоих. Весь мир для них казался белой операционной палатой, а все люди земли — пациентами в приемном покое. Они шли по городу, снисходительно терпеливые к этим пациентам, и деревья благоухали для них трехпроцентным йодистым раствором, и от этого запаха они видели жизнь прекрасной для себя. На перекрестках они любовались тем, как четко и плотно бьется пульс светофоров, и небрежно заглядывали в капилляры окон многоэтажных зданий. В общем движении и ритме большого города они угадывали ровное биение хорошо тренированного сердца.
А в городе был апрель. Прямо из-под ног снег уплывал по черному асфальту и свежепромытому оврагу к серому полю льда, что прикрывал собою студеные воды реки. Они свернули в парк и успели заметить, как в последний раз тяжело прошел на лыжах упорный физкультурник. А в самом начале лыжни стояла девушка в зеленой шапочке и держала в руках нейлоновую куртку физкультурника, который ушел на рекорд своего упорства. Девушка была Весной, обещающей превратиться в прекрасное Лето, и им опять повезло — они захватили ее на грани этого перехода.
— Он ушел навсегда? — спросил Семен и подтолкнул локтем Федора.
— Не мешайте, — девушка не отрывала взгляда от секундомера, размеренно стучавшего на ее розовой ладони.
— Мы вас полюбили с первого взгляда и не хотим терять, — Семен поставил свой чемоданчик на землю и вздохнул.
— Между прочим, он еще и боксер, — многообещающе сказала девушка и посмотрела на них, и потом уже почти не смотрела на секундомер.
Семен с тщательной напористостью вел разговор, словно годовалого щенка на тонком поводу, вел уверенно, с профессиональной небрежностью.
Лыжник затерялся в пространстве парка и весенних солнечных бликах и, как оказалось потом, в просторном сердце девчонки.
— Я вас еще найду, — пообещал на прощание Семен, — обязательно найду и отберу у лыжника.
Но нашел ее Федор, а еще точнее — она сама нашла его. Как-то на улице она поздоровалась с ним первая и остановилась, выжидающе заглядывая в глаза.
— Как боксер? — Он хотел спросить ее беспечно и весело, но спросил растерянно и приниженно как-то.
— Боксер! Какой боксер? Ах да, Борис. Он уехал. Да и при чем он здесь?
Действительно, он как-то не подумал об этом тогда. И они пошли. По сухому асфальту в уже зазеленевший парк, и смутно как-то, далеко в себе, он боялся быть похожим на физкультурника. Он боялся лыжни и секундомера в ее руке, который бы безжалостно отсчитал и его время.
— Фэ, ты любишь меня?
— Да, конечно.
— Почему же ты не хочешь меня поцеловать?
— Я хочу.
— Так поцелуй…
И они целовались на виду у всего города. Как и все влюбленные, они были эгоистами, и это им нравилось.
Федор добивал последний курс и мучился от сознания своей беспомощности. Ясно и настойчиво подступало чувство, что. он ничего не знает.
— Но ты же оперируешь, — говорила Лизонька, — что еще?
