Длинной деревянной лопатой ставит она на под булку за булкой, напевая при этом свою любимую песенку:
Теперь можно позволить себе передышку. Бабушка опускается на скамеечку у печи, складывает на животе усталые руки, склоняет голову чуть набок и задумывается.
Мне не дано знать, какой она была в молодые годы, но я уверен, что женщину-труженицу, мать четверых детей, безусловно можно назвать к старости прекраснейшей из женщин. Как бы горечь прожитых лет ни изрезала морщинами ее лицо, годы не в силах погасить в глазах моей бабушки свет любви и доброты…
Она вдруг лукаво улыбается, точно задумала какую-то проделку.
— А что, внучек, напечем мы с тобой целый мешок хлеба — и ту-ту в дорогу… как Вениамин и его друг Сендерл[5]. Вэ-эй! А мы уже далеко, аж в Махачкале!
— Почему вдруг в Мачкахале?
— Не Мачкахала, а Махачкала. Это город такой в Дагестане. Мы там жили во время эвакуации.
— Это далеко?
— Да, внучек, очень далеко. Ах, война… разбросала людей, словно камни по дорогам…
Вдруг бабушка спохватывается:
— Господи, заболталась с тобой, чуть про хлеб не забыла.
Она отодвигает заслонку и вынимает лопатой румяную булку.
— Вы только посмотрите! — любуется она своим произведением. — Настоящее сокровище!
Она говорят так громко, словно в кухне полным-полно народу. Я не удерживаюсь и отламываю от булки кусочек хрустящего гребня, за которым тянется душистый пар. Солоноватая на вкус корочка кажется мне слаще меда.
— А в те горькие годы, — вздыхает бабушка, — люди дрожали над каждой крошкой.
Она ласкает булку тем же движением, каким гладит меня по голове.
— Что бы ни говорили, хозяйка без печи — все равно что крышка без кастрюли.
Это уже в папин адрес.
По вечерам, накануне субботы, в нашем доме особенно уютно. Бабушка надевает праздничное темное платье, на голове у нее — шелковый платок. Она стоит у стола и что-то шепчет над свечами, укрепленными в двух бронзовых шандалах.
— Что ты делаешь, бобэ?
— Благословляю субботние свечи.
— Зачем?
— Так меня покойная мать учила. Кто знает, может быть, это принесет вам счастье…
— А ты, бобэ, была счастлива?
Она снова задумывается.
— Как тебе сказать… Когда да, а когда и нет. Так уж ведется на свете…
Я дожевываю мясо, а бабушка между тем заканчивает свою сказку про медведя с пятью лапами.
— Спасибо, бобэню.
Уже из дверей я слышу, как бабушка, собирая со стола посуду, напевает:
«С тех пор как я себя помню…»
А с каких пор я себя помню?
Ученые люди говорят, что человек становится человеком задолго до своего рождения. В детстве мне часто снились разные миры, над которыми я парил, словно птица, и все вокруг казалось мне знакомым, будто я уже там когда-то бывал. Что это? Только лишь детские сны? А может быть, так проклевывалось, точно птенец из яйца, мое извечное бытие, спешившее ко мне через века и поколения. Наверное, я уже когда-то жил, иначе почему мне так отчетливо помнится, как Аврам, готовый принести меня в жертву своему единственному богу, занес над моим горлом нож, почему еще помнят мои губы шершавость старческих сосков Сары, наполнившихся вдруг юным благодатным молоком?..
Дядю Бориса, старшего брата мамы, я знаю только по выцветшей маленькой фотографии. Баска лихо съехала на правое ухо, зато левое смешно торчит, будто прилепленный к голове вареник. Веселые глаза смотрят прямо на меня и, кажется, пронизывают меня насквозь. Сейчас дядя Борис улыбнется и скажет:
— Привет, племяш!
Интересно, какой у него был голос? Тихий, мягкий, как у дедушки, или звонкий, певучий, как у бабушки?
Однажды во время генеральной уборки мама отыскала в старой лакированной сумочке треугольное письмо, потертое на сгибах и пропахшее нафталином. Она осторожно развернула его и, став посреди комнаты, принялась читать вслух:
«Дорогие мои!
Вот мы и в Польше. Недавно я отправил вам фотографию, на которой снят вместе с боевым товарищем Гогой Гачечиладзе. Не знаю, получили ли вы ее. Уже долгое время от вас нет вестей, и это меня очень тревожит. Дорогая мама, дорогой папа, сестричка моя Геничка, братья Иосиф и Азрил! Скоро у нас начнутся жаркие бои с фашистским зверем. Если останусь жив, непременно все опишу, а если нет, то помните, что ваш сын и брат сложил голову за вас и за нашу любимую Родину…»
Мама читает, и мне начинает казаться, что я слышу живой голос моего дяди.