Она просилась на поляну. И я уже хотел было поднять с земли веревку, чтобы отвести козу на пастбище, как вдруг Пуфик с лаем кинулся к калитке.
— Чего разлаялся, глупый пес? — кричала тетя Рива, отмахиваясь от него подолом юбки.
А что она себе думала? Что он скажет ей: «Доброе утро, уважаемая»?
— Ну, как поживает твоя тетя?
— Слушает, как дедушка молится, — ответил я.
— Да-а? Таки очень красиво с ее стороны. Ну, а твой дядя Иося дома?
— Нет, он пошел на базар.
— Ну, а папа? На работе?
Вот такая она. Все ей надо разузнать, все выведать. Не зря Пуфик ее недолюбливает.
Я и глазом не успел моргнуть, как тетя Рива уже проскользнула в дом.
— Говорят, у вас гостинька? — уже с порога закричала она, торопливо обшаривая взглядом кухню и принюхиваясь. — А как вкусно пахнет ваше жаркое! Наверно, с индюшки? Шейку чем вы нафаршировали?..
Тетя Рива всегда говорит так быстро, словно обжигается горячей картошкой. Бедная бабушка в таких случаях даже слова не может вставить.
— Так что же я хотела сказать?.. Совсем вылетело из головы… Ах да! Покажите же мне наконец вашу дорогую невестку! Где вы ее прячете? Там?..
И тетя Рива понеслась в комнату, где молился дедушка. Мы с Пуфиком — за ней.
— Добрый день, реб Авром!
Надо сказать, что когда дедушка молится, прерываться ему никак нельзя: это грех. Поэтому он ничего не ответил тете Риве, а только досадливо отмахнулся, как от мухи. Он стоял у стены, весь закутанный в талес, с черной ермолкой на голове и маленьким молитвенником в руках. За толстыми линзами очков его глаза казались опухшими.
— Ничего-ничего, молитесь на здоровье, я только на минуточку: хочу поглядеть на вашу золотую Оксаночку. Но где же она?.. Что-то я ее не вижу…
Дедушка побагровел и осекся на полуслове.
— Какая еще Оксаночка?! — закричал он со слезами в голосе, и его борода мелко затряслась. — Если она вам нужна, так ищите ее сами…
Испуганный этим криком, Пуфик кинулся к дверям, только не к тем, и заскреб лапами по полу. Дверь моей комнаты открылась, тетя Оксана показалась на пороге. Смело взглянув на тетю Риву, она подошла к дедушке и стала рядом с ним. Она была выше его на целую голову.
— Папа, — сказала она. — Вы — копия моего Иосифа. Он тоже иногда горячится, но ведь это значит, что он… любит.
С каждым ее словом плечи дедушки вздрагивали и опускались, а она как будто становилась еще выше и стройней.
Тетя Рива присмирела.
— Вы знаете, — сказала она неожиданно тихо, — я побегу… скоро мой Йойна должен прийти на обед, а котлеты…
У детства — свой календарь: в нем есть только зима и лето. Весна едва пробудилась, первые, чуть теплые лучи защекотали сырую землю, а для нас, детей, и этого довольно — наступило лето!..
Кон за коном отскакивала от ноги лянга, после выкрика «Шта́ндер!» взвивался в небо мяч; жмурки, чушки, лапта, ловитки… разве перечислишь их, шумные ребячьи игры!
Прямо за меховым комбинатом стелется мягкий зеленый ковер поляны, которую прорезает узкий, мутный, извилистый ручей, сплошь заросший камышом и осокой. Это Реут. Где он начинается и где кончается, не знает никто, но старый Барбиеру говорит, что Реут был когда-то глубокой полноводной рекой, в которой можно было даже утонуть. Что было — сплыло. Теперь в Реуте купаются лишь толстые зеленые лягушки. По весне они выкарабкиваются на берег, чинно рассаживаются и, точь-в-точь как женщины на лавочке, заводят неумолчную трескотню:
— Ква-ува, ква-ува, хррррр…
При этом в уголках рта вздуваются у них с обеих сторон круглые матовые пузыри, которые, кажется, вот-вот лопнут. Стоит кому-нибудь из нас подойти поближе или запустить в воду голыш, как лягушки, лихо подпрыгнув, разом плюхаются в спасительную речку.
Ребята говорят, что если лягушку взять в руки, на коже непременно вылезут бородавки. И еще я слышал, что если пучеглазую убить, обязательно пойдет дождь. К слову сказать, у тети Ривы торчит на лбу огромная бородавка. С чего бы это?
По осени, раз в году, соблюдая древний обряд, сходятся к Реуту со всего города старые евреи. Выворачивают и трясут над водой пустые зашорканные карманы и читают специальные для такого случая молитвы. Считается, что вода смоет и унесет грехи, накопившиеся за год.
А мне странно: неужели, чтобы вытряхнуть карманы, надо тащиться через весь город к реке? Правду говорят: старэ як малэ.
Летом в густой осоке хозяйничают кулики, шмыгают по воде между сабельными стеблями остролиста (только и слышно — шорх-шорх), копошатся заостренными клювами в иле, смешно и трогательно задирая узкие хвостики. В конце августа на поляне появляются охотники с двуствольными ружьями и в высоких резиновых сапогах. От их пальбы у меня уши закладывает. Перепуганные кулики с жалобным криком выбегают из камышей и, взлетев, рассыпаются над поляной. Грохочут выстрелы. Подстреленные на лету птицы, на миг остановившись в воздухе (их даже подбрасывает вверх), кувыркаются и падают наземь. Только одинокие, обрызганные кровью перышки плавно качаются над головами людей, пока ветер не сносит их за тростники.