— Да, но о чем, бишь, у нас шел разговор? Вот вы говорите — вдова. Овдовела я совсем молоденькой, осталась одна с грудным младенцем на руках…
Работала тетя Фейга на меховом комбинате, трудилась по две смены кряду, от зари до зари, — а все для него, для «сокровища», для Яшеньки, чтобы он мог закончить техникум и стать, с божьей помощью, человеком.
— Да, о чем, бишь, у нас шел разговор? Вот вы сказали — единственный сын… Он, верно, у меня один-единственный, как солнышко в небе…
Я читал рассказ «Горшок», а видел перед собой, как в зеркале времени, отражение достославной Енты Куролапницы — тетю Фейгу с улицы Шолом-Алейхема…
«Я стараюсь, — размышлял писатель, — уловить внутренний смысл жизни обитателей «черты», и я нахожу здесь светлый образ человека с его радостями, печалями и стремлениями к идеалу. Противоречия, которые мы встречаем между внешним выражением жизни в темной „черте“ и светлыми движениями души, создают порой комические ситуации, вызывающие то тихую улыбку, то громкий смех…»
Черные времена «черты» миновали навсегда. Но образы Шолом-Алейхема, его создания, его люди, в которых он, как творец, вдохнул жизнь, остались с нами — они растворились в народе, смешались с его кровью и в народе воплотились. И сегодня нередко можно услышать: «как Шолом-Алейхем сказал», «жаль, что Шолом-Алейхем этого не видит», словно он только что стоял рядом, о чем-то шутил, что-то рассказывал и просто отлучился на минутку.
Думаю, это и в самом деле так: вот блеснули на солнце его очки, мелькнула в уличной толпе острая, клинышком, бородка, прозвучал в еще прохладном воздухе марта живой голос:
«Я желаю вам, чтобы и евреи, и все люди на земле больше смеялись, нежели плакали. Смеяться — полезно. Врачи советуют смеяться…»
…Сбитая из жердей, шершавая, вся в занозах лестница уже привалена к стене. Редкие перекладины, сужаясь, ведут наверх — словно рельсы уходят в небо. Надо только отогнуть ржавый кривой гвоздь — чердачная скособоченная дверца отстанет и закачается на петлях с долгим старческим стоном, точно спросит: «Кто ты?.. Что ты забыл здесь?»
Я, сын своего отца, родился в пятидесятом году в молдавском городе Бельцы, а забыл я здесь, на чердаке, свое детство.
Почти под самым коньком прорезано маленькое прямоугольное окошко, и моя круглая голова в нем — что зрачок в глазу. Стою на хромой табуретке и вижу большой кусок неба, а под ним, словно под голубым платком, всю мою родную Кузнечную. Вот мостовая, горбатая, с серыми расшатанными камнями, омытыми пылью, — на нее жалко смотреть. Но после грозы, после стремительного летнего ливня, когда рытвины наполняются мутной водой… не знаю, есть ли на свете место прекраснее, чем наша улица. Шлепать босиком по лужам, чувствовать, как щекочуще скользит между пальцами ног мягкая теплая грязь — дай бог каждому такое блаженство! Правда, не всегда это кончается добром: наступишь, бывает, на осколок бутылки или острый камешек — поневоле вспомнишь мамино: «Не лезь куда не надо, сколько раз тебе говорить!»
Махалу, где мы живем, называют Цыганией. Наш сосед, старый Барбиеру, рассказывает:
— Давным-давно, когда еще и кот не женился, на этом месте был большой пустырь. Каждое лето сюда съезжались в своих кибитках цыгане — ковали, бондари, скобари. Днем ковали лошадей, лудили посуду, натягивали обручи на кадки, промышляли мелким конфекционом, а ночами жгли костры и плясали… весело было! С первыми дождями табор снимался, и у иных вещей, что плохо лежали, вырастали, случалось, ножки…
Почему дети так любят слушать стариков? Потому что у стариков всегда есть в запасе сотни историй, на любой случай жизни, а у нас — ненасытное желание выслушать все истории на свете.
С горища, как называют в наших местах чердак, хорошо видна выкрашенная красным суриком жестяная крыша районного клуба. Дважды в неделю, по вторникам и пятницам, в клуб привозят кино. Вторник и пятница — два великих праздника для меня. Уже с утра — неужто их расклеивали ночью? — кричат с телеграфных столбов, с оград, со стен большие, от руки написанные фиолетовые буквы афиш.
Женщины возвращаются с рынка.
— «Бродяга»? Что за название?
— А что вы удивляетесь? Это же индийский фильм! Вы пойдете?
— Не знаю. Я купила пету́ху, теперь надо делать холодное. Так что же? Есть что смотреть?
— Ой, не спрашивайте! Я ничего не видела — весь фильм проревела…
Задолго до начала сеанса киномеханик дядя Илюша выставляет из окна на улицу здоровенный черный ящик, похожий на бабушкин сундук. Ящик называется «динамиком» и орет всемирно известным тенором так громко, что слышно на другом конце города:
Перекричать динамик может только тетя Соня, жена дяди Гриши, прозванного Грузином, — у него брат живет в Грузии. Тетя Соня выходит из своих ворот, что прямо напротив клуба, набирает воздуху полную грудь и…
— Детей! Идите кушать яиц!