От этого крика динамик давится кашлем и треском и, помолчав с минуту, переходит на галантное:
Мой дедушка в кино не бывает. Он говорит, что этой самой «катеринкой», то бишь шарманкой, дядя Илюша обманом заманивает людей в клуб и там, как выражается дедушка, крутит им фалды.
Бабушка с дедушкой не согласна. Бабушка — за культуру. Она считает, что в кино люди могут забыться, и это уже хорошо.
Что касается мальчишек, то нас заманивать «катеринкой» не нужно. Мы шатаемся у клуба с самого обеда. Только не подумайте, что нам лучше всех: ведь кроме больших букв на афишах есть и мелкие: «Дети до 16 лет…» и так далее. И хотя я читаю еще не очень ловко, мне понятно, что эти маленькие буквы означают большой запрет.
И все-таки мы не теряем надежды. Ждем. Чтобы убить время, мы начинаем играть в лянгу. Лянга — особая игра, только для мальчиков. Французы говорят: чтобы сделать рагу из зайца, надо иметь хотя бы кошку. Чтобы играть в лянгу, скажу я, надо иметь хотя бы козу. Лянга очень похожа на выдранную козью бородку, к которой прицеплен проволокой плоский кусочек свинца. Ни в каких магазинах такую совершенно необходимую вещь, увы, не продают. Даже в ларе у Срола-тряпичника, где, кажется, есть все, чего душа желает, я ни разу не видел лянгу. Однажды я все же решился и задал ему вопрос, но он только хмуро глянул на меня и, чмокнув губами, прохрипел:
— Босяцкого товару не держим…
Нет так нет. Тогда дают себе совет, говорит мой дедушка.
Коза у нас есть, но не стану же я выдергивать у нее бороду — вы что, шуток не понимаете? Чтобы самому смастерить лянгу, не надо быть большим мудрецом. Свинец и проволоку я удачно выменял на рогатку, а с кусочком меха таки промахнулся. Сто лет назад дедушка купил огромный бараний тулуп. Надевает он его редко, потому что он чертовски тяжелый, и лучше, уверяет дедушка, греться вокруг него, чем ходить в нем. Зачем же, подумал я, такому сокровищу пропадать в бабушкином сундуке, когда из него можно вырезать не одну лянгу, а целую тысячу?.. Лянга и вправду получилась замечательная, но что было потом, когда бабушке вздумалось проветрить содержимое сундука, я вам лучше расскажу в другой раз, тем более что динамик дяди Илюши очень кстати задает вопрос:
и, значит, вам уже все ясно.
Сам дядя Илюша стоит у дверей, держит в одной руке пачку голубых билетиков, а другой хлопает себя по карману: мол, ничего, что он пока пустой, — скоро будет полный.
Со всей Цыгании собирается народ. Скамеек не хватает, и махаляне несут кто маленький стульчик, кто табуретку — «забивают» себе место, идут, как острит киномеханик, со своими сиденьями. Сегодня будет аншлаг — пуговице не упасть. Сегодня в клубе крутят индийский фильм.
Билетики так и мелькают у дяди Илюши в руках, его карман постепенно пухнет от бумажек и мелочи, а мы все стоим и с завистью заглядываем в лица тех, кто уже «после шестнадцати».
И вот двери запираются изнутри. В кинобудке вспыхивает синий волшебный свет, что-то гудит и стрекочет. Мы не расходимся. Ждем.
Из зала доносятся голоса героев.
…поют.
…говорят.
…смеются.
…плачут.
…опять поют.
Ах, как они дразнят нас, эти звуки!.. И вдруг раздается долгожданное:
— Са-пож-ни-ки-и!
Это значит — лента оборвалась.
Двери распахиваются, словно их вышибает волной спертого воздуха. На улицу вываливаются покрасневшие вспотевшие зрители, переводя дух и торопливо, оглядываясь в зал, закуривают.
Теперь не зевай.
Пока дядя Илюша налаживает аппарат, мы проскальзываем внутрь. Я разыскиваю в темноте бабушку и, пробежав по ногам, забираюсь к ней на колени. Она качает головой, но все-таки обнимает меня. Над головами вспыхивает квадратный луч.
Почему только на этот фильм не пускают детей? Никто даже не целуется. Наоборот, все время танцуют и поют: «Ичиги-дана, ичиги-дана, дана-опердана». Странные они, эти взрослые…
…Ну вот, высунулся из окошка и опять свалился с табуретки. Кажется, цел. Однажды я так ушибся, что на лбу вскочила огромная шишка. Когда бабушка начала вминать ее обратно в голову серебряной ложкой, я не плакал, но слезы почему-то сами лились из глаз. Тогда бабушка взяла с меня слово, что на горище я больше не полезу и у окна торчать не буду. Но что делать, если на чердаке мальчишка чувствует себя чуточку ближе к небу, если, когда он глядит в окошко, ему кажется, что он вовсе не мальчишка, а птица, летящая над миром?
По соседству с нами живет дядя Копл — чистильщик обуви. Целыми днями он сидит у ворот базара на низкой скамеечке и машет двумя косматыми растрепанными щетками. Утром, когда дядя Копл отправляется на работу, я поджидаю его у калитки.
— О, сосед! — уважительно сипит дядя Копл прокуренным голосом, и на его тонкой загорелой шее ходит вверх-вниз острый кадык. — Хорошо тебе: торопиться некуда. А вот меня ждут не дождутся грязные сапоги и пыльные башмаки… Покурим?
— Покурим! — отвечаю я, очень довольный.