В одно из воскресений решил культурно провести время и Лейб. Он еще никогда в жизни циркачей не видел, и то, что представилось его глазам, было похоже на прекрасный сои. Оркестр играл нескончаемые марши и туши, как на еврейских свадьбах, когда сходятся гости. Роскошные, в золотых и серебряных блестках, костюмы артистов слепили глаза. Акробаты выделывали дух захватывающие сальто-мортале; жонглеры так быстро и ловко перебрасывались разноцветными булавами, что у Лейба голова пошла кругом. Фокусник в черном плаще с алой атласной подкладкой извлекал из пустого — Лейб мог бы поклясться в этом! — сундука то пару живых петухов, то уток, индюков, гусей… вот-вот, казалось, он вытащит за уши его, Лейба, собственного ишака. А временами на манеж выбегали потешные крикливые клоуны, и от одного их вида можно было лопнуть со смеху. Тот вечер Лейб запомнил на всю жизнь. Его жена Еня, надевшая ради такого случая праздничное, в белый горошек, ситцевое платье, держала на коленях маленького Ицика. Вевка и Нёня, старшие сыновья, сидели тут же, заливисто хохоча и беспрестанно хлопая в ладоши. Лейб часто оглядывался на жену, на трех своих сыновей и думал о том, до чего же им всем повезло: пережить такую войну — и уцелеть, вернуться вместе в родной город. На душе у него становилось все веселее и радостнее.
Эвакуировались трудно: румыны уже подступали к Бельцам. Особенно страшно было на паромной переправе через Днестр. При посадке Лейба притиснуло к старому еврею в помятом испачканном талесе, наброшенном на плечи, как шаль. Старик держал Лейба за рукав и страстно шептал ему в ухо:
— В синагоге молился я, когда грянул гром. Стекла вылетели из рам. Евреи бросились к двери. Вы понимаете — прервали молитву! На улице все горело, даже люди, которые бежали мимо. Я побежал тоже. Ноги несли меня сами и привели к дому, как умная лошадь привозит домой пьяного балагулу…
Лейб слушал невнимательно, отыскивая глазами Еню и мальчиков. Наконец нашел и немного успокоился.
— Вы когда-нибудь видели бомбу? — шептал старик. — Соседи сказали, что в мой дом попала бомба и мою семью завалило. Всех — и детей, и внуков. Вы видели бомбу? Я — не видел…
Лейб, не дослушав, стал пробираться к своим. Еня сидела на узле, прижимая к себе Вевку и Нёню. Когда муж подошел, она молча подвинулась, давая ему место. Но он не захотел садиться.
— Еня, — сказал он, — видишь того старика? Он совсем один, бедный.
— Горе ему, — вздохнула Еня, не поворачивая головы.
— У нас осталось что-нибудь?
Она подняла к нему измученное лицо.
— Ой, Лейб, Лейб… Разве ты сам не знаешь? Посмотри в платке.
— Я знаю, конечно, — объяснил Лейб, — но хозяйка в доме — ты.
Он действительно знал, что в платке оставалось полбуханки хлеба, четыре запеченные картофелины и две луковицы. Но прежде чем развязать узелок, он должен был спросить Еню, не мог ее не спросить.
Лейб положил одну картофелину на отломанную горбушку и протянул Вевке. Тот обрадованно потащил хлеб ко рту.
— Это не тебе, — остановил его отец. — Отнеси вон тому дедушке.
Маленький Вевка, словно юркий зверек, нырнул в людскую гущу. Лейб следил за ним глазами. Когда мальчик был уже недалеко от старика, в небе послышался гул самолета. Фашист пикировал прямо на паром.
— Воздух! — закричал кто-то.
Началась паника. Насмерть перепуганные люди заметались по парому, не зная куда укрыться. Они толкались, визжали, падали друг на друга. Лейб застыл в оцепенении. Вой самолета, треск пулеметных очередей, крики толпы — все смешалось в его сознании. Перед глазами прыгало безумное лицо Ени.
— Где ребенок? Где Вевка?!
Лейб рванулся вперед, к борту, пробиваясь туда, где раньше видел старика. Несколько раз его сбивали с ног, но он все-таки добрался до цели. Старик лежал ничком, уткнувшись в чей-то чемодан. Спина его прогибалась, как большой горб. Плоская борода примялась и оттопырилась в сторону, как будто была не настоящая, а приклеенная. «Почему он так лежит? — тупо думал Лейб. — И что у него за красное пятно на спине?» В это время под складками талеса завозился какой-то клубок. Маленький Вевка выбрался из-под мертвого старика и, сев с ним рядом, принялся жадно уминать горбушку.
Бывший боксер Антон Бойко, еще недавно кумир городских болельщиков, а ныне Джон, завсегдатай базарных пивнушек, не имел аристократической привычки стучать в дверь. Он толкнул ее ногой и просто вошел. Вевка лежал на диване, задрав ноги на валик, а Нёня, сидя у стола, перебирал струны гитары:
— Примите мое здрасте, — сказал Джон, садясь на диван рядом с Вевкой. — Должок за вами.
Братья переглянулись. За ними действительно был должок — накануне Вевка проиграл Джону полсотни.
— Посиди, пообщаемся, — пригласил Нёня. — Винца выпьешь?
От вина Джон никогда не отказывался.
— Деньги мы тебе достанем, но и ты должен помочь нам.
Вевка недавно вернулся после очередной отсидки, и Джон насторожился.
— Вы меня в свои дела не впутывайте.
— Не надо так плохо думать о людях. От тебя ничего не нужно, кроме как полежать в нокауте.