— Нёня, — попросил Вевка, — налей и мне.
Он принял стакан, и на его пальцах обозначилась бледная татуировка — 1935 — год его рождения. Учиться он пошел с опозданием — помешала война — и в классе оказался переростком. С трудом добравшись до пятого класса, Вевка бросил школу. Работать его тоже не тянуло, но надо было себя куда-то деть. Силой его бог не обидел: он мог, бывало, залезть на спор под отцовского ишака и поднять его, как те самые силачи на афишах. Разумеется, с такими талантами Вевка стал вскоре первым человеком в своей махале. Во время вечерних прогулок по местному «Бродвею» (так называлась у ребят асфальтированная площадь в центре города, куда сходилась местная шпана) его всегда сопровождали телохранители из слободских босяков. Махала, называвшаяся Цыгания, стала его безраздельной вотчиной. И если кто-нибудь из соседней махалы Тиосы позволял себе обидеть Вевкиных подданных, он немедленно принимал меры. Обычно это происходило так. В окружении своей свиты Вевка выходит на Бродвей и встречает другого «короля» — Мишку по прозвищу Паша. Они перебрасываются парой учтивых слов, и Вевка как бы между прочим роняет:
— Фэ, Паша…
Тот несколько озадачен.
— Как же прикажешь понимать твое «фэ»?
— Так и понимать, Паша, что в твоей богадельне завелся фулюган.
— Фулюган? В моей бранже?
— Да, Паша, — с прискорбием подтверждает Вевка, — настоящий фулюган. Он даже имел нахальство расписаться на портрете моего юного друга.
И Вевка демонстрирует фингал на лице жалобщика.
— Кто же этот фулюган? — спрашивает Паша, с некоторой брезгливостью разглядывая пострадавшего.
— Вон тот, — тянет жалобщик, — у которого один глаз на Кавказ, а другой на Арзамас.
Паша оборачивается на своего «фулюгана» и пронзает его взглядом.
— Ленчик Косой? — всплеснув руками, удивляется он. — Не могу себе представить. Это же не урка, а ягненок!
— Так как же, Паша? — стоит на своем Вевка. — Мне постричь его или ты сам этим займешься?
И он делает шаг вперед.
Мишка предостерегающе поднимает руку.
— Моим баранам — я пастух! — и далее, уже мирным тоном: — Может быть, продолжим наш разговор у Гриши Грузина? За стаканом вина мы лучше поймем друг друга…
Но не всегда эти переговоры на Бродвее заканчивались мирно. Однажды в остервенелой драке кто-то из дружков подсунул прижатому к стене Вевке свинцовый кастет, и Вевка не раздумывая пустил его в ход. Так он впервые угодил в колонию. Через год его освободили, но вскоре он попался на воровстве: чужой баул приклеился к его рукам. Теперь Вевка сел на три года. За это время от стыда и позора умерла мать. Он вернулся, как сам любил выражаться, с «блатным дипломом». От чего горшок пригорит, тем он и пахнет.
Прозвище «Лейб-ишак» герой нашего рассказа получил, упаси боже, не за глупость. Просто из всех городских возчиков только Лейб имел осла, а остальные, как водится, держали коней. И не подумайте, что Лейб и его осел ишачили меньше других или что их хлеб был слаще. Зато глупые остроты валились на них мешками. Особенно настырных шутников Лейб осаживал: «Знаешь, какая разница между тобой и моим ишаком?» — «Нет». — «Вот и я тоже не знаю».
А достался ишак Лейбу случайным образом. Вернувшись из эвакуации, Лейб первым делом сколотил двухколесную ручную тележку и, впрягшись в нее, отправился зашибать деньгу: тому привезет мешок «картопли» с базара, другому — тахту с этажеркой. Он сам был и грузчик, и носильщик, и тягловая сила. Вскоре у них с Еией родился третий сын — Ицик: еще один рот, пусть крохотный, но с зубками, которые тоже хотят жевать.
Это только так говорится, что с тяжелым возом ходить легко. На самом деле от такой легкости на ногах вылезают кровавые волдыри. Нужно было покупать лошадь. И вот, отрывая по крохам от себя, от слабогрудой Ени, от малышей, Лейб накопил немного денег и однажды в базарный день сходил на Нижний рынок, куда съезжались продавцы всякой живности из окрестных деревень и где, как говорили в городе, можно было купить по сходной цене любую скотину, даже двуногую. Помесив рыночную грязь и приценившись к лошадкам, Лейб сильно расстроился. Он понял, что его капитала хватит разве что на козу. «Ладно, — утешал он себя, — может, в следующий раз повезет, но когда еще это будет? Зима на носу, надо что-то заготовить, одеть пацанов…» О себе и Ене он уже думать не смел.
Так размышляя, он остановился возле долговязого поджарого молдаванина с овечьей шапкой-кушмой на голове. Собственно, не человек этот привлек внимание Лейба, а маленький ишачок, смирно стоявший рядом с ним и трогательно тершийся мордой о бок хозяина. Глаза ишачка, опушенные мохнатыми ресницами и обведенные белыми кругами, точь-в-точь как у клоуна в цирке, были кротко опущены. В Средней Азии, в том кишлаке, где Лейб спасался со своей семьей, ишаки, понятно, встречались на каждом шагу, но здесь, на севере Молдавии…
— Где ты его взял, домнуле (господин)? — вежливо, по довоенной еще привычке, спросил Лейб.
— Долго рассказывать, — отмахнулся молдаванин. Лейб, видать, не первый обращался к нему с таким вопросом.
— Что же с него можно иметь?
— Молоко и брынзу.