На улице было солнечно, и мне казалось, что не подкова, а весь мир у меня за пазухой. Но еврейские истории, как заметил Шолом-Алейхем, кончаются большей частью печально. Добежав до заброшенного колодца, я на минутку остановился: уж очень хотелось мне еще раз полюбоваться на подкову. Вода в колодце давно заросла зеленой ряской, из черной дыры тянуло гнилой сыростью. Колодец не раз собирались засыпать — от греха подальше, — но все руки не доходили. Мой друг Муся однажды чуть было в него не угодил, но чудом удержался на краю и со страху завопил: «Тону!»
Я бросился к его маме.
— Тетя Дина! — кричал я не своим голосом. — Ваш Муся… в колодец провалился… чуть-чуть!
Последних слов Мусина мама не расслышала. Как подкошенная, она упала без чувств…
Я уже сунул руку за пазуху, как вдруг услышал сзади:
— Что ты там прячешь, а?
От неожиданности я вздрогнул и, оглянувшись, увидел перед собой большой живот. Запустив руки в бездонные карманы плохо застегнутых брюк, надо мной высился дядя Арон, столяр и стекольщик. Его линялая рубашка была вся обсыпана опилками, из нагрудного кармана выглядывал стеклорез (мы называли его «алмазом»), а за правым ухом торчал огрызок химического карандаша.
Вид у дяди Арона всегда был заспанный, помятый. Казалось, он даже на ходу умудряется спать.
Женщины на лавочке говорили:
— Арон-стекольщик? Совсем опустился.
— Он зол, кажется, на весь мир.
— Всем недоволен: то ему не так, это не этак.
— Ему что «здрасте», что «иди к черту» — одно и то же.
Красные сонные глазки дяди Арона смотрели на меня в упор.
— Я тебя спрашиваю: что ты там прячешь? — повторил он с угрозой.
Я вытащил из-за пазухи подкову.
— И где ты уже свистнул эту железку?
— Почему свистнул? Мне подарили… в кузнице. Люди говорят, что подкова приносит счастье.
— Хе-хе… хорошенькое счастье. Кто говорит? Дураки говорят… Ты мне пейсы не крути. Где украл?
— Я… я не крал. Мне дядя Яша дал…
— Чего ревешь? Тебя что, лупят? — дядя Арон подкинул на ладони подкову, словно взвешивая ее. — Тоже мне умники, нашли игрушку для сопляка.
Он своей большой заскорузлой рукой стал запихивать подкову в карман. Она не лезла, цеплялась заусенцами.
— Что вы делаете? Отдайте!
— Чего-о? Разбежался! Чтобы ты потом этой железякой кому-нибудь голову пробил?..
Я вцепился в его карман.
— Отдайте! Я не вор! Вы, вы вор!
— Ах ты байстрюк! — рявкнул стекольщик, и моя серебряная подкова, блеснув в последний рва на солнце, канула в черную глубину колодца.
И поныне, верно, лежит на илистом дне выкованный на моих глазах кусочек счастья.
Теперь я расскажу вам немного о нашем доме, потому что, не будь нашего дома, не было бы и моего чердака, а не будь моего чердака…
Почти каждое лето наш дом перестраивался, а начиналось все с чудного слова «ремонт».
Ремонт!..
Стены в трещинах!
Печка дымит!
Крыша течет!
Пол скрипит!
И слово «ремонт» звучит в устах моих родителей, как «геволд» — «караул»!
Главный строитель в нашей семье — мама. Но это не значит, что мама сама строит. Нет, она только заваривает всю ремонтную кашу, как говорит дедушка, а расхлебывать ее приходится папе. Еще зимой он «договаривается с мастерами» — с двумя цыганками, которые будут обмазывать стены глиной, с печником дядей Мотлом и плотником по прозвищу Агрес — Крыжовник.
Агрес — мамин земляк. До войны, когда меня еще на свете не было, мама с дедушкой и бабушкой жила в местечке Маркулешты. А в Маркулештах, говорит бабушка, у всех было все свое, даже прозвище.
Стоит плотнику переступить порог, как бабушка спрашивает его:
— Ты еще не забыл, Агрес, наше местечко?
— Бог с вами! Как можно?
И они, перебивая друг друга, начинают вспоминать. Я играю в сторонке, но не пропускаю ни одного слова. Порой мне даже кажется, что и я жил в Маркулештах и что я, так же как и они, хорошо знаю Якова Хромого, Меера Рыжего, Лейку Неряху…
Еврейские местечки Бессарабии! Сколько раз на дню вспоминали вас… с улыбкой, со вздохом. И у каждого свое, неповторимое местечко, лучше которого нет в целом мире. Ваши имена срывались с людских губ, как желтые листья с деревьев в конце октября.
Еврейские местечки Бессарабии, опавшие листья! Вы еще живы по сей день — в памяти, в сердцах, в поговорках и шутках, в бесчисленных историях о мудрецах и глупцах. Маркулештские, рашковские, оргеевские, атакские, теленештскае…
Агрес, говорит дедушка, из той породы плотников, что сначала пилят, а уж потом меряют. Не раз Агрес повторял:
— Чуть больше отпилил? Так я приштукую кусочек. Чуть меньше? Так я отпилю. Я ведь плотничаю, а не обрезанием занимаюсь…
Кто настоящий мастер, так это печник дядя Мотл.
Женщины на лавочке:
— Мотл-печник? Где вы еще найдете такого второго?
— В каждой печке он оставляет кусочек души.
— Одна беда — вино…
— Да, любит он таки заглянуть в бутылочку.