- Нет, просто по детдомам... Как членов семей врагов народа... И всех по разным местам... Впрочем, об остальных не знаю ничего. Это только мы с твоей мамой встретились... Уже потом, после пятьдесят шестого, нашли друг друга чудом. А вообще-то детей тоже могли отправить в лагерь... Раз не постеснялись выпустить указ, чтоб расстреливать, с двенадцати лет... И все все кушали. Глотали да еще вопили "Спасибо", причем с бурными аплодисментами. - Муся ехидно улыбалась: - Аплодисментов не бурных позволять себе не могли. Ну никак.
- А что это такое - враг народа?
- Ну, милая моя... Ты с мамой своей разговариваешь когда-нибудь? Или ее тогда так шарахнуло, что до смертного одра рта не раскроет...
В действительности, даже на смертном одре моя мама рта так и не раскрыла. Сообщила мне, чтобы я не думала ничего плохого, простила бы этого подонка, моего папашу, как прощает его она сама, и умерла со счастливой улыбкой на лице. В отличие от Муси, которая перед смертью произнесла целую тираду о том, что совдепия загубила ее жизнь и "чтоб они там, в Кремле, все сдохли в таких же, если не удесятеренных, муках и продолжали мучиться на том свете во веки веков, аминь, во главе с первой дохлятиной из мавзолея".
Но тогда, во времена тех разговоров, еще ничего о конце в голову не приходило, ни мне ни маме, ни ее воинственной сестре.
И тетка продолжала: - Вся страна знала, что есть народ, а есть враги этого народа.
- Я понимаю, только не понимаю, что это. Не понимаю, чей это был конкретно враг? Какого именно народа? Сталина?
- А вот двести пятьдесят миллионов людей в течение сорока лет не додумались задать этот вопрос...
- Опять про политику?
Мы даже не замечали, как в комнату, а следовательно, и в разговор врывалась мама. - Я сколько раз тебя просила, не впутывать в эти дела ребенка...
Все. Пришли. Опять стук, только на этот раз, уже не каблуками по паркету, и не сапогами, а чем-то тяжелым, в дверь. Если бы это были ОНИ, под окном стоял бы крытый черный грузовик. Вот только суметь встать, подняться и пойти взглянуть...
- Вы что там, померли от счастья?
Вот теперь я окончательно пришла в себя. Так возопить через дверь мог олько один из моих знакомых. Хрипловатый голос, доносившийся снаружи, принадлежал, безусловно, Алексу.
Он теперь начал стучать редкими, но сильными ударами, совсем уже как-то очень громко, ботинком, что ли... Или вообще молотком. Что же он, топор с собой таскает, что ли?
- Если не отзоветесь, буду ломать! - Алекс так заорал, что Серж начал ворочаться в постели, подавая первые признаки жизни.
- Убирайся вон отсюда! - благим матом взревела я.
Серж вроде бы проснулся тоже: хриплым шепотом он поинтересовался: - Это сколько же сейчас времени?
Он потянулся к часам и тоскливо произнес: - Мамочки мои, это же только восемь утра, что вы все тут, с ума посходили, что ли?
- Открывайте! - орал Алекс, продолжая стучать, пока Серж не дотащился-таки до двери.
- У тебя совесть есть? - спросил он гостя, когда тот с торжеством победителя ворвался в комнату.
- Нету, - кокетливо ответствовал Алекс, поглядывая то на меня, то на кухню, правда, без особого выражения.
Он сел и, показывая на меня пальцем, сообщил: - Желаю, чтобы меня всегда так встречали: раскрытая постель, а в ней - красивая женщина.
Тут же он и запел в какой-то своей, ему одному близкой тональности, про жену французского посла.
- А не пошел бы ты... - не скрывая своих чувств, сказала я.
Серж со стоном обхватил голову руками: - Этот вой у нас песней зовется?
- Не нравится? - с угрозой в голосе спросил Алекс. - Городницкий, между прочим. Вы хоть бардов знаете?
- Хоть бы я тебя век не знала! - пожелала я.
Серж поморщился.
- Что так рано?
Кажется, он со своим дурацким, чисто американским сочувствием в голосе, несмотря ни на что, принялся разыгрывать роль хозяина.
- А я рано встаю, - сообщил Алекс. - Может, я долг желаю отдать. И вообще, завтракать пора. Что это такое: баба в доме, солнце взошло, а жрачка не готова?
Я тоскливо села в постели, прикрываясь одеялом. Серж, мотая головой, чтобы получше проснуться, сел рядом.
Алекс принялся по одной, не глядя, выуживать из кармана мятые бумажки и кидать на одеяло, безошибочно вычислив тот его кусок, под которым должны были находиться мои колени. Процедура эта продолжалась довольно долго (потом, когда я подсчитала, сколько этот мерзавец мне набросал, оказалось, что, несмотря на такое автоматическое швыряние, Алекс умудрился расплатиться точно по счету, с перебором не более, чем на два цента.
- Сдачи не надо, - небрежно произнес он, выкинув последний доллар.
Покончив с деньгами, Алекс запустил лапу в свою неизменную сумочку на длинном ремне, с гордостью вытащил оттуда и шумно выставил на стол картонный пакет болгарского кефира. Как пакет этот изначально туда влез, тоже непонятно. Совершив все это, негодяй завозился, поудобнее устраиваясь за столом.
- Ужасно неудобно, - приговаривал он, кряхтя: - Надо все же иметь отдельную спальню.
- Тебя не спросили, - пробурчала я.
Серж молча натягивал джинсы. Движения его были нелепо растянутыми, как в замедленной киносъемке.