Княжна Мери в лучшем случае успела удрать за кордон, но скорее всего сняли ее с поезда лихие молодчики на издевательство батьке Махно, потом освободили большевики, изнасиловал комиссар Грушницкий, а в результате сгинула бедная княжна где-нибудь на Соловках. И расстрелял ее, конечно же, собственноручно Максим Максимыч...
Что же касается Ассоли, тут все гораздо проще и безнадежнее. Нарожала кучу детишек, погрязла на кухне, научилась базарить и хамить...
Потому, очевидно, сентиментальные барышни вроде меня, этакие дамульки-финтифлюшки с мозгами, затуманенными коктейлями из Лермонтова с Грином, у нормальных людей ничего, кроме насмешки не вызывают.
Мадам, напоминаю еще раз: вы зарубили себе все это на носу раз и навсегда. Вы не верите ни во что, ни на что не надеетесь и ничего не ждете. На всякий случай я громко повторяю это вслух. Но полузадушенный тоненький голосок все равно продолжает где-то внутри подло вякать про восторги и счастье, и царскую попону на белом коне, и скрипки, и флейты, и опять же яркий шелк алых парусов, и шумную суету карнавала в сказочном городе Гель-Гью... И в белом шелковом воротнике чисто промытую шею господина Печорина с трепетной голубой жилкой.
Стоит мне хоть на минуту поддаться искушению упрямого этого бормотания, я заламываю руки и начинаю плакать. Не плачьте, мадемуазель. Успокойтесь и твердо прикажите себе ни во что не верить, ничего не ждать, ни на что не надеяться.
Я лишний человек. Живу не в своей стране, не в своем романе, не в своем веке. Где она, моя страна? Кто сочинил мой роман? Когда ушел или, может, наоборот, когда наступит мой век? Скажите, пожалуйста, у вас нет другого глобуса?
Вспомнив этот поучительный анекдот, я увидела между деревьями мужскую фигуру, оформленную в лучших эмигрантских традициях. Джинсы-варенки, замшевая куртка, кроссовки на толстенной подошве, итальянская кожаная сумка на ремне через плечо.
Деби говаривала: "Если в жаркий летний день я вижу на лужайке парка Золотых Ворот дорого и броско одетую женщину в туфлях на высоких каблуках, в супермодной стрижке, с запудренным лицом, с которого стекают румяна, а ресницы забиты тушью, я знаю, это эмигрантка из России". Когда случился пресловутый инцидент со Стюартом, разочарованная Деби презрительно произнесла: "Чем же ты отличаешься от остальных эмигранток из России?", бросила трубку и прекратила отвечать на мои звонки.
Какое счастье, когда есть виноватый: черный ли, белый, еврей или эмигрант из России!
Но это с общечеловеческой точки зрения, а с точки зрения эмигранта из России?
По каким отличительным, нам одним известным признакам мы безошибочно и легко узнаем друг друга в любой толпе? На автобусных остановках, фермерских рынках. Даже в общей примерочной магазина "Леманс", когда толчемся там у зеркал, раздетые до лифчиков и колготок.
Ведь и американцы носят джинсы-варенки. И мексиканки одеваются и красятся ярко и безвкусно. Ладно бы по глазам, но ведь и со спины узнаем. Кто-то, я слышала, хвастался: "По кончику юбки узнала свою". Но юбки-то покупаем здешние.
Узнаем, прощупываем друг друга глазами и чаще всего равнодушно, чуть смущенно отворачиваемся. Я научилась улыбаться просто, ни к кому конкретному не адресуясь, но насколько же легче заговорить с кем угодно, хоть с мексиканкой, хоть с негритянкой, хоть с чертом, чем со случайно встретившейся незнакомой соотечественницей.
В том же доме, где я снимаю квартиру, этажом ниже, живет молодая рижанка. Нас познакомил американец, хозяин этого дома, рассчитывал, видимо, что оказывает этим нам большую услугу. Действительно, казалось бы: две одинокие леди, на вид примерно одного возраста, в чужой стране, говорят на одном языке, чего ж еще?
Мы, зеркально отражая друг друга, померились взглядами и в ту же секунду одновременно поняли: не тот круг, не тот стиль, не те интересы. Здороваемся, конечно. Но ведь неписанное правило: дружеские отношения связывают людей, в зависимости от городов, откуда выехали, машин и домов, которые приобрели, разряда магазинов, из которых одеваются... Ну еще, чужаков не принимать... Одиноких женщин не подпускать на пушечный выстрел (как показывает практика, правильно: разве после того, что я сотворила со Стюартом, можно пускать меня в приличный дом?)... Одиноких мужчин, наоборот, жалеть, подкармливать и принимать в качестве друзей домов...
Эти окаянные правила за мою эмигрантскую жизнь успели здорово проехаться по мне всеми колесами.
Я наблюдала кружившие между деревьями джинсы-варенки. Те появлялись, исчезали за стволами, появлялись опять, то полностью, то частично, но неуклонно приближались ко мне. Скоро я могла рассмотреть лицо, особо ничем не примечательное. Затем темно-русые усы и голубые глазки, которые часто мигали, отчего казались маленькими и очень удивленными.
- Ит из бьютифул дэй, - мигнули глазки, пытаясь стеснительной улыбкой сгладить ощутимый русский акцент.
- А в Сан-Франциско это случается так редко...