Наши детские приключения, спланированные мною, Серёжа принимал с восторгом. Нам было по десять, когда летней ночью в пионерлагере мы отвязали чью-то лодку и катались, пока рыбаки на рассвете не подобрали нас на середине озера, а в тринадцать мы с Серёжкой забрались на пятый этаж недостроенного здания, откуда нас сняли громко матерящиеся пожарники. Мы прятались в глубоких пещерах и залезали на огромные сосны, уверяя обалдевших от нашей прыти родителей, что это "в последний раз, в последний…".
Серёжа сбросил полотенце. Я слишком хорошо знала его длинное худое тело, чтобы разглядывать, и смотрела ему лишь в глаза. Потом резко откинула простыню и почти в ширину шпагата раскрыла ноги. "
Я подскочила к остолбеневшему Серёже, и мы уже вдвоём шумно повалились на кровать. Что-то упругое быстро и влажно скользнуло внутрь… Ни боли, ни сожаления – лишь кисловатый запах и срывающееся у моего виска дыхание Серёжи.
Он позвонил на следующий день:
– Я несколько раз звонил. Не дозвонился. Твои ещё не приехали?
– Они завтра возвращаются. А я весь день на тренировке.
– Ты это… Я насчёт вчерашнего, – его голос нерешительно забулькал в трубке.
– Никто ничего не узнает! – я громко отчеканила каждое слово. – Забудь и не парься, – и уже мягче продолжила: – Но, если тебе интересно, мне стало легче. Я про мою глупую любовь говорю. Вроде отпускает.
Мне казалось, что я изменила своему тренеру с кем-то другим и поняла, что это избавляет от болезненной любовной зависимости. Тот урок юности всю жизнь не позволял мне хранить верность ни одному из мужчин.
Серёжа, единственный из нашего класса, окончил школу с золотой медалью и поехал в Москву поступать в МИФИ. От жестоких тренировок у меня случилось воспаление надкостницы. Врачи предупредили о возможной хромоте и рекомендовали уйти из большого спорта. Я несколько дней провела в больнице. Приходил Владимир Николаевич, сидел рядом, рассказывал про свои спортивные травмы и сроки реабилитации, уговаривал вернуться. Я спокойно выдержала пожатие его шершавой ладони и с удовольствием поняла, что чувство, долго перемалывающее мою душу, само превратилось в пыль, осевшую на полировке моего старого шифоньера, следившего за нами с Серёжей в тот день…
Мой друг позвонил из Москвы. Я стояла босиком на кафельном полу прихожей и зябко переминалась, от сильно прижатой телефонной трубки у меня заныло ухо, в него стучала горячая волна голоса Серёжки. Он не сдал экзамен, единственный, который требовали от медалистов. Говорил, что стыдно возвращаться домой и хочет остаться в Москве.
Я утешала, старалась подбодрить, у него ещё оставалось время подать документы в другие вузы.
О том, что он поступил в Одесское высшее инженерное морское училище, я с удивлением узнала после сдачи экзаменов в Новосибирске. Наши родители передали нам адреса. Началась переписка. Я разглядывала редко приходившие открытки с видами Одессы. Серёжа писал о новых друзьях и про учёбу в одесской вышке, которую закончил близкий друг его отца, уже капитан дальнего плавания. В ответ я посылала открытки с видами Новосибирска с несколькими строчками о себе.
После первого семестра на зимние каникулы Серёжа домой не приехал. Не появился он и на летних. Написал, что родители и Ольга с семьёй проведут лето в Одессе. Следующей зимой Серёжа прислал мне свою фотографию: он в форме курсанта, повзрослевший, уже с густыми усами. Приглашал летом в Одессу. Я с восторгом ответила, что очень хочу на море.
Мы радовались нашей встрече, как в детстве.
– Ух ты! – смерил меня озорным взглядом Серёжа. В нём появилась развязность и небрежность. – Вот это да! Когда у тебя стрижка была, я не замечал, а сейчас… волосы у тебя шикарные, почти до пояса!
– А ты такой серьёзный! – прыснула я, с любопытством разглядывая моего друга.
– Я снял дачу на Седьмой Фонтана, – Серёжа сверкнул своей непобедимой улыбкой. – Недалеко родители дачу сняли. Они через неделю приедут, а пока только мы.
Ступив на зелёный двор я сразу утонула в голубизне шумевшего рядом моря, вдохнула солёный воздух и слово "счастье" с весёлым криком выкатилось из моего рта.
Деревенский уют небольшой дачной комнаты с коврами на стенах, железной кроватью и плетёной дорожкой на деревянном полу дополнялся запахом цветов в большой вазе. Серёжа приблизился, положил руки на мои бёдра и поцеловал в губы. Этот поцелуй оказался вовсе не робким, словно говорил: "Его тут этому обучали и научили, очень хорошо научили…" В моём друге детства появилась мужская властность и напористость, а я ликовала от своей стонущей женской покорности.
Мы пили вино, купались, бродили по божественно красивому городу и, возвращаясь на дачу, наполняли её тонким металлическим скрипом узкой кровати.
– Нам надо пожениться, – как бы между прочим обронил Серёжа.