На первый взгляд сроки начала террора в Камбодже выглядят отличными от СССР и Китая — он начался "слишком быстро". Но если мы будем отсчитывать не от победы красных кхмеров, а от падения конституционной монархии в 1953 году, тогда получим те же два десятилетия. Двадцать лет — это срок, за который в стране вырастает поколение без традиций, без представлений о социальной иерархии, о долге перед предками и потомками, о ценности человеческой жизни. Это поколение и пойдёт убивать бездумно, безоглядно, упоённо.
Конечно, географическое положение страны, характер лидера, международная ситуация могут сильно влиять на сроки и масштабы террора. Но всё же 20-й век выстраивает имеющиеся исторические примеры в слишком наглядную цепь и повторяет этот двадцатилетний интервал, отделяющий крушение старого порядка от начала массовых убийств:
Россия. Революция в 1917 году — Большой террор в 1937.
Германия. Революция в 1918—начало открытых антисемитских погромов в 1938.
Китай. Конец империи в 1945—Культурная революция в 1966.
Камбоджа — см. выше.
Мы не рассматриваем сейчас террор в таких странах, как Ливия под властью Каддафи, Ирак под властью Саддама Хуссейна, Иран под властью айятолл (список должен быть гораздо длиннее), простопотому, что информация о положении в этих государствах крайне обрывочна и часто недостоверна. Но когда она станет доступной, можно ожидать, что перед нами откроются те же страшные картины и с тем же ключевым элементом: там тоже убивать будут в первую очередь высоковольтных.
В 1920-е годы Пастернак писал в поэме "Высокая болезнь":
А сзади, в зареве легенд,
Дурак, герой, интеллигент,
В огне декретов и реклам,
Горел во славу тёмной силы,
Что потихоньку по углам
Его с усмешкой поносила…
Мы были музыкой во льду.
Я говорю про всю среду,
С которой я имел в виду
Сойти со сцены, и сойду.
Здесь места нет стыду.26
В этих строчках, по сути, даётся печально-красивая формула капитуляции высоковольтного. "Что ж, история выносит нам свой приговор. Мы оказались не нужны "тёмной силе" — давайте сойдём со сцены достойно".
В глазах русского интеллигента сражаться за сохранение иерархического порядка в обществе считалось просто аморальным. Это выглядело корыстной защитой собственных привилегий — ничем больше. Подобная гипертрофированная моральная чувствительность не давала ему увидеть, что и на нём лежит долг сдерживания зверя в человеческой душе. Что, "сходя со сцены", от открывает дорогу тёмной силе.
Если может человеческое сознание — китайца, немца, кубинца, камбоджийца, американца, русского — вынести хоть какой-то опыт, урок из истории вспышек массового террора в 20-м веке, то кратчайшая суть этого урока может быть сформулирована так:
Высоковольтные есть естественные и единственные стражи, охраняющие культуру и правопорядок в обществе; и там, где они будут вытеснены, уничтожены или, поддаваясь уравнительной догме, сами добровольно устранятся от дел, там весь народ неминуемо погрузится в пучину кровавого хаоса.
И здесь уже "есть место стыду". Тому стыду, которым мы окружаем дозорного, покинувшего свой пост.
Христианство обещало людям искупление грехов, воскреcение из мёртвых и всеобщее равенство перед Богом.
Американская конституция провозглашает равенство людей в обладании неотъемлемыми правами — на жизнь, на свободу, на стремление к счастью.
Французская революция сделала своим лозунгом свободу, равенство, братство.
Нацизм объявил своей целью новый мировой порядок, подчинение низших рас высшим и равенство между членами высшей расы.
Коммунизм призывает к освобождению от оков собственности, воцарению всеобщего мира, равенству всех людей.
Как видим, крупнейшие массовые движения, вовлекавшие миллионы людей, при всей несхожести их целей и лозунгов, слово "равенство" писали на своих знамёнах непременно. Философ Розеншток-Хюсси, в свойственной ему парадоксальной манере, описывает, как формулировали лозунг равенства четыре великие европейские революции: "Русская (1917): каждый пролетарий — капиталист; Французская (1789): каждый талант — аристократ; Английская (1641): каждый джентльмен — король; Немецкая (Лютер, 1517): каждый христианин— священник".1
Равенство, действительно, должно представляться нам неумирающей мечтой человека. Как же могло случиться, что достижение этой мечты обернулось кошмаром?
Эпидемии массового террора, прокатившиеся по коммунистическим странам в XX веке, в категориях уравнительного сознания остаются необъяснимыми. Из века в век уравнитель провозглашал главным источником вражды и зла неравенство — сословное, расовое, имущественное. И что же? Именно в странах, где все эти виды неравенства были уничтожены, где даже был отменён институт собственности, кровавый разгул вражды пронёсся, как средневековая чума. Нашествия безжалостного врага не уносили столько жизней, сколько унесло правление коммунистов, взявших на вооружение уравнительные догмы.
