– Ну, Никита Иваныч, – сказал он. – Слава господу, то питье доброе, не отравное. От его вреда не бывает, окромя пользы. Вот я тебе и бумагу тотчас дам, дохтура и подпишут. – Дьяк отдал подъячему принесенный лоскут и велел переписать.
– Ты что ж, боярин, смутен сидишь? – прибавил он, обернувшись к князю Никите Ивановичу. – Аль не рад, что питье доброе?
В ту минуту задняя дверь отворилась, и вошел доктор Фынгаданов. Увидев князя Одоевского, он подошел к дьяку и что-то спросил его.
– Князь Никита Иваныч, – неохотно заговорил дьяк. – Вот дохтур пытает, – пошто, мол, ты в другой раз зелье приносишь? Кое же ты младенцу давал? Коли сие, так он бы не помер. Кое ж лекарь-то ему, Иванушке твоему, делал?
– Молвил я тебе, Нечай Патрикеич, – заговорил боярин, – проруха тут приключилась. Лекарь-то, что Иванушку лечил, сие питье ему принес и дать велел. А ошибкой ему то зелье дали, что я впервой присылал.
– Отравное-то? Вот грех-то! С того сынок твой и помер? Ахти, беда какая! Как же то приключилось? – спрашивал дьяк.
Доктор Фынгаданов слушал во все уши разговор боярина с дьяком. Вдруг он прервал дьяка и зачастил по-немецки, громко и сердито. Он поднимал руки вверх, тряс головой, хлопал себя по бедрам, наконец, повернулся, вышел из комнаты и сильно хлопнул дверью.
– Вишь горячка, немец наш! – сказал дьяк с усмешкой. – Чисто порох!
– Чего он тут кричал-то? – неуверенно спросил боярин.
– Да, вишь, молвит, – у вас де лишь на Московии то́ может статься, – объяснил дьяк. – Лекарь, мол, доброе лекарство дает. А ему веры нет – не дают, опасаются. А своим-де знахарям верют. А те, мол, болваны неученые, людей травят. На тебя тоже злобится немец. Ты, мол, на того лекаря напраслину взвел. А его за то казнить будут. А тебе, мол, и горя мало. Все, мол, русские так. Коли простой человек – так они-де его за скота почитают. И правды, мол, у русских нет… Сердитый немец! А государь его любит.
Боярин не сказал ни слова, только головой покачал. А дьяк, видя, что боярин молчит, не посмел ничего больше прибавить.
Подойдя к подъячему, Нечай Патрикеев взял у него готовую бумагу, подписал сам и велел подъячему дать подписать доктору Фынгаданову и аптекарю. Пока подъячий ходил, ни боярин ни дьяк не сказали ни слова.
– Вот, князь Никита Иваныч, – сказал дьяк, взяв подписанную бумагу у подъячего. – Тут написано: «Питье доброе. Трава рябинка, распарена в горячем вине. Ту траву дают пить теплую, когда у человека в гортани жабная болезнь».
– Вот-вот, так и лекарь молвил. Жабная болезнь у моего Иванушки была. Эх! – Боярин только рукой махнул и голову свесил.
Он сказал спасибо дьяку, завернул скляницу и бумагу в платок, положил бережно за пазуху и, понурив голову, вышел из приказной избы.
Пока до дома ехал князь Одоевский, большое он дело надумал. А что надумает боярин, то всегда сразу и исполнит. Совета ни у кого не спрашивал.
Прошел князь прямо к себе в повалушу и велел кликнуть дворецкого да ключника.
– Семеныч, – сказал боярин дворецкому, – пошли тотчас Антипку, али другого кого, в Красный Кут. Пущай там староста в хоромах окна да двери досмотрит, все ли в добром порядке, да печи протопит. А здесь вели княгинину колымагу выкатить да сам досмотри, в добром ли порядке, и возы тож. А ты, Григорей, повару вели пирогов подовых напечь поболе, да кур да уток нажарить. А Васильевне вели с девками шубы да всю рухлядь дорожную собрать да вытрясти.
– Дорога-то больно плоха, князь Никита Иваныч, – сказал дворецкий. – Аль княгиня матушка в путь сбирается? Первопутки бы лутче дождаться.
– Ладно, молчи, поколь не спрошен. Вели лошадь подать. Во дворец еду.
– Дозволь, князь батюшка, молвить, – заговорил дворецкий. – Княгиня велела, как ты домой будешь, ей поведать. Не пройдешь ли, мол, ты к ей в горницу.
– Скажешь княгине – вернусь со дворца, побываю, а тотчас не время.
Боярин быстро сошел с лестницы, во двор, сел на лошадь и поехал во дворец. Холопы бежали за ним по бокам лошади.
Царь Алексей Михайлович, вернувшись от обедни, прошел в свою опочивальню. В передней горнице толпились бояре, окольничьи и дьяки.
Князь Одоевский, как вошел в переднюю, поздоровался с боярами, подошел к царскому спальнику и спросил его, как нынче царевич Федор Алексеич, ночь провел и не пожалует ли великий государь его, Одоевского, к себе допустить, коли не сильно скорбен.
Спальник сказал, что царевичу будто малость полегче, а государя он пойдет спросит, допустит ли он князя Никиту Иваныча пред свои светлые очи.
Минуты три спустя спальник вернулся и позвал князя Одоевского к государю.
Царь Алексей Михайлович стоял у окна своей горницы и смотрел на Ивановскую площадь, где толпился народ, а у Земского приказа палач бил на козле кнутом кого-то. Приказного должно быть.
Завидя князя Одоевского, Алексей Михайлович отошел от окна, сел в высокое точеное кресло, обитое малиновым бархатом и милостиво кивнул на поясной поклон боярина.
– С чем пришел, князь Никита?
Одоевский опустился на колени и до полу поклонился царю.
