– Вишь ты, норовистый какой! – удивился Алмаз Иванов. – Ну, да ин ладно. Не об ем спрос. Сказывай, дохтур – нам про то подлинно ведомо, – пошто ты того лекаря Ондрейку к царице Марье Ильинишне водил, в те поры, как царевич Симеон Алексеич живой был? А тот Ондрейка на царицу Марью Ильинишну да на царевича Симеона Алексеича по ветру напустил и след их государский вынял. А с того самого наговора царица Марья Ильинишна занедужила и царевич тож. А там царицы и не стало, а спустя малое время и царевич, Симеон Алексеич, помер. А приключилась им смерть с того, что тот Ондрейка, колдун и чародей, на их след пеплу чародейного сыпал. А тот след ты Ондрейке указал.
На тот раз доктор видно не понял слов дьяка, хоть и слушал его хорошо. Толмач должен был ему все перевести.
Пока переводчик говорил, Фынгаданов не один раз фыркнул и плечами пожал. А потом быстро заговорил по немецки.
– Дохтур говорит, – сказал толмач, – что царица Марья Ильинишна померла от огневицы. Приключилась у ней, как царевна Марья Алексеевна родилась. А царевич, Симеон Алексеич с роду здоров не бывал, все ножками маялся, и вылечить-де его никак не мочно было. Сам он, дохтур, и лечивал его и другие дохтура, немцы же. И про то про все в Дворцовом разряде писано. А про порчу-де и наговоры на след, так то, мол, все бабьи сказки.
Фынгаданов еще что-то сказал и толмач нехотя прибавил:
– И тому, мол, верят едино лишь дураки.
– Русски! – крикнул Фынгаданов. – Russische Narren![52] – повторил он по немецки.
– Про то спросу не было, – с обидой сказал дьяк.
– А вот пошто ты, – обратился он к доктору Фынгаданову, – того Ондрейку вверх к царице Марье Ильинишне водил и царевича Симеона Алексеича ему показывал?
Фынгаданов на минуту задумался, а потом вдруг хлопнул себя по лбу, рассмеялся и заговорил, стукая правой рукой по ладони левой.
– Дохтур говорит, – сказал толмач, – что, мол, царевич Симеон Алексеич родился в 173-м году[53] (1665) помер в 177-м (1669), алекарь-де Ондрей Федотов посылан в полк много ране, как царевич не родившись был, а на Москву воротился лекарь тот, когда и царица Марья Ильинишна и царевич Симеон Алексеич померши были. Дохтур Фынгаданов не мог-де тому лекарю Ондрейке Федотову царевича Симеона показывать, когда того лекаря в те поры и на Москве не было.
– Скажи ты ему, – быстро заговорил дьяк, – что, може, он про то запамятовал, в кую пору тот лекарь в полк посылан был и коли́ он на Москву возворотился.
Фынгаданов сейчас же заговорил в ответ и толмач перевел:
– Про то про все в Оптекарском приказе подлинно писано и можешь ты сам досмотреть, когда хошь, а он про то верно знает.
Дьяк недовольно крякнул и сказал, что больше ему дохтур ни по чем не надобен. Может он идти в Оптекарский Приказ. А когда придет до него нужда, дьяк за ним снова пришлет.
Доктор поклонился, сказал: «Guten Tag»[54] и быстрыми шагами вышел из Приказной избы вместе с переводчиком.
– Вишь, чортов немец! – сказал с досадой дьяк Бориске подъячему. – И страху на их, нехристей, нету. Дал им великий государь волю. Ободрать бы его кнутом, небось не так бы заговорил!
– А ведь как подвел-то немец, Алмаз Иваныч, – сказал Бориско. – Будто и впрямь не мог Ондрейка на царевича да на царицу матушку порчу напустить.
– Ну, ты, помалкивай, покуль не спрошен, – сердито оборвал его дьяк и стал разбирать бумаги.
Вдруг дьяк быстро поднял голову и крикнул подъячему:
– Бориско, беги живой ногой за немцем, вороти его. Скажи – беспременно в Приказ требуют. Скорея!
Бориско стрелой вылетел из избы.
Дьяк поспешно разбирал бумаги и наконец вытащил ту, какую ему надо было. Он положил ее сверху на стол, а сам встал и забегал по горнице.
Скоро на лестнице раздались шаги. Дверь распахнулась, показался сердитый немец, а за ним Бориско и переводчик.
– Nun, was denn noch?[55] – заговорил Фынгаданов и прибавил по-русски: – Нэ имей времья.
– Ладно, ладно, знаем, – сказал дьяк. – А вот ты мотри бумагу. Ты што-ль писал? – и, чтоб понятней было, дьяк ткнул пальцем в бумагу, а потом в грудь доктору.
Читать по-русски Фынгаданов умел. Он быстро посмотрел бумагу и кивнул головой. – Nun, ja, ja, das hab ich geschrieben[56] ответил доктор и ткнул в свою подпись…
– Ага, признаешься! Стало быть, зелье то отравное? Яд? – спросил Алмаз Иванов.
– Яд! – повторил Фынгаданов.
– Ну, а ведаешь, кто то зелье делал? – опять спросил дьяк. Глаза у него так и поблескивали.
Фынгаданов отрицательно покачал головой.
– Твой лекарь любый-то и делал, Ондрейка Федотов! – сказал дьяк с торжеством. – И дал того зелья младенцу испить, князь Одоевского мальченке. А с того зелья младенец-то и помер.
– Mein Gott![57] – вскричал доктор. – Das kann nicht sein![58] Нэ мошет бить!!
– Вот тебе – и нэ может бить! Отравил младенца лекарь-от твой хваленый. Убойца он, а не лекарь! Пытать его будем, а там в срубе сожжем! – прибавил дьяк с злобной радостью. – Можешь итти, немец, не надобен ты мне боле.
