Нас обвиняют в том, что верующие учат своих детей по Библии. На этом процессе судья объявила, что Библия является незапрещенной книгой. Поэтому я считаю, что нет преступления в том, что я из нее читала детям. Библия ничему плохому не учит. Если Библия не запрещена, то почему же нам, верующим, не разрешается жить по Библии? Неужели нам разрешается иметь Библию только для украшения наших домашних шкафов? Я понимаю так: если нам разрешается иметь Библию, то, значит, я имею право жить так, как учит Библия, и это не является государственным преступлением, а если нельзя жить по Библии, то ее надо объявить запрещенной книгой в нашей стране.
Я перед вами стою как христианка. Через этот суд я еще и еще раз утверждаюсь, что путь Церкви Христовой идет через страдания. А ради Христа я готова понести любое наказание.
Благодарю Бога, что нахожусь здесь не как преступник, а мог бы быть таким; не как пьяница, а был таким. Но мое преступление оказалось больше всех преступлений, больше убийства, воровства. Помните, Христа и Варавву? Убийца был освобожден, а Христа распяли.
Моя жизнь в заключении началась с молитвы, и я верил, верю и буду верить, что Господь не оставит меня. Мне показались страшными эти стены, но я вспомнил братьев, которые также прошли эти узы.
Говорю вам, поступите по совести и по гражданскому закону. Если поступите иначе, я не пострадаю, но вы дадите отчет перед Богом.
Граждане судьи. Что я могу сказать в последнем слове, когда видишь, что суд преднамеренный не для определения степени виновности, а для осуждения, потому что суд не вникает в доводы, опровергающие возводимое на нас обвинение. И кто присутствовал на суде, тот видел эти моменты, когда суд с наслаждением слушал лжесвидетелей, а других не терпел, перебивал, сбивал с мысли. Даже в этом ощущалось неравенство.
Кроме того, суд разделяет граждан нашей страны на классы: общественность и верующие. Одним отвели первые места, а другие, наши сестры и братья, даже отцы, матери и жены должны смотреть на нас с дальних рядов, через головы других. Да и двери входа в судебный зал разные, для одних и для других, а потому ждать чего-то от такого суда в свою пользу, не приходится.
Слушая, как вы перебиваете по 5-6 раз моих собратьев, я не знаю, смогу ли я что-нибудь сказать, чтобы меня поняли.
Судья: Вы начните.
Куксенко: Вчера в своем защитном слове я говорил, что суд не имеет юридического права судить нас, так как он атеистический. Я сегодня буду говорить, что суд не имеет разумной моральной основы нас судить, как верующих.
Полтора месяца назад в изоляторе я встретился с областным прокурором Каргиным, который спросил, готовлюсь ли я к защите. Я сказал, что мне нужна соответствующая литература: брошюра «Коммунистическая партия и Сов. гос-во о религии и церкви» и Библия. Он заявил мне: «Никаких книг я тебе не разрешу иметь, но ты готовься, я сам буду на суде выступать против тебя первым обвинителем».
Значит мне предстоит борьба, поединок. Один будет обвинять, а другой защищаться. Но какой это неравный поединок! С одной стороны: свободный человек, облеченный властью, имеющий специальное юридическое образование и доступ к любой литературе, с другой – человек малограмотный (Судья, с усмешкой: Да, малограмотный!), находящийся вдали от детей, родных и друзей, человек, изолированный от общества, не имеющий права заглянуть в нужную литературу. И между ними будет поединок. Какая это несправедливая, неравная борьба!
Я, к примеру, объясню, в каком неравном положении наша христианская идеология, наша вера. Даже если люди выступают на арене, то все учитывается: возраст, вес, рост, а здесь неравенство какое! «Готовься, я буду выступать против тебя…»
Если бы только нас, подсудимых, обвиняли, но здесь оскорблялись наши дети, родители, верующие, наша идеология, которая требует защиты. Я не могу быть равнодушным! Насколько несправедливы были нападки! Здесь присутствуют представители общественности, учителя. В последнем слове я имею права выразить свои чувства. Я не буду затрагивать суд и не собираюсь никого оскорблять.
