— Шастаете по ночам с леворвертами…
— Да с чего ты взяла-то? — совсем растерялся Пётр.
— Из-за вас, наверное, сегодня в конторе переполох был… — вытирая глаза кончиком платка, накинутого на плечи, проговорила Татьяна и обиженно шмыгнула носом.
— Какой переполох? — насторожился Пётр.
Татьяна уже спокойнее сказала:
— Начальник нас загонял сегодня. Решил деньги на поезд отправить раньше, чем обычно. Не успокоился, пока всё не сделали. Еще и десяти не было, как тройки уже загрузили…
— Понятно, — присвистнул Николай и многозначительно посмотрел на дружка. Ох, прав был Грозный, читалось в его глазах, когда говорил о проверке. Ох, прав!
Базарная площадь густо была забита разнокалиберными повозками, разномастными лошадьми, мычащими коровами, блеющими овцами. Визжали поросята, тяжелый дух поднимался от утоптанной тысячами ног земли. Пыльное марево застлало воздух, но и сквозь него сиял золотой купол собора Александра Невского.
Новониколаевские обыватели, осатанев от жары и цен, яростно торговались со съехавшимися из окрестных сел крестьянами. Война, бушевавшая в Маньчжурии, отозвалась и на сибирских делах. Железная дорога забита военными эшелонами, подвоз продуктов и товаров затруднен, вот местные купцы и обрадовались, да и смекалистые мужики, из тех, кто в мошне пошире, за пуд ржаной муки заламывали такие деньги, что горожане от возмущения только воздух хватали раскрытыми ртами.
Прослышав о хорошем базаре, Кузьма Коробкин, тоже ранним воскресным утром загрузил в телегу несколько мешков картошки, оставшееся с зимы сало и, цыкнув на жену, заголосившую, что им самим жратвы не хватает, двинулся из Сотниково за сумасшедшими барышами. Проехал пару верст, оглянулся, а на телеге дочь Катька сидит. Тихо, как мышь, сидит. Кузьма хотел сперва вытянуть ее кнутом, потом усмехнулся: пускай посмотрит город.
На базаре Коробкин с ходу сцепился с небритым солдатом, вознамерившимся купить сало по дешевке. Солдат размахивал пустым рукавом, матерился, обзывал Кузьму и мироедом, и еще по-всякому, но Кузьма отвечал ему тем же и незаметно до того распалился, что лишь отмахнулся от дочери, когда она, шепнув в самое ухо: «Папаня, я ненадолго…», спрыгнула с телеги и растворилась в толпе потных баб и взмокших мужиков. Только после того, как солдат, в сердцах плюнув Кузьме на сапог, шагнул в сторону, он вскочил на телегу и, к удовольствию толпы, заорал:
— Э-э! Катька! Ты куды?
— За служивым каким, поди, побегла, — визгливо хохотнула расплывшаяся баба с соседней подводы.
— Энто верно, девки нонче огонь, так и норовят под кого подкатиться, лишь бы бороденка кака-никака была! — радостно подхватил плюгавенький мужичонка, пытавшийся сбыть такую же неказистую, с раздувшимся брюхом и печальными глазами, лошадь.
— Эй, скупердяй, глянь-ка, — снова окликнул Кузьму однорукий солдат и, мотнув рукавом, отыгрался: — Вон тот цыган твою девку увел, сам видел!
Кузьма испуганно уставился на толстого, заросшего до самых глаз черной кудрявой бородищей цыгана, который, все сообразив, состроил зверскую физиономию и похлопал себя по тугому животу:
— Слопал я ее, — и виновато потупился, под общий хохот добавив: — Хорошая девка была… Сладкая…
Кузьма сердито зашипел, как старый гусак, чем вызвал у толпы еще больший приступ веселья.
А Катя, узнав у городового, где живет присяжный поверенный Озиридов, торопливо бежала на Михайловскую.
Ромуальд Иннокентьевич, лениво листая толстый амурный роман, сидел в прохладном кабинете и попивал ледяной квас, который превосходно готовила его домоуправительница Заслышав звонок в передней, удивленно вскинул брови.
— Клавочка, отопри!
Когда Клавочка ввела в кабинет Катю Коробкину, брови присяжного поверенного взлетели еще выше.
Резко очерченные, влажные даже в жару губы, тонкие, подрагивающие от волнения крылья аккуратного носика, изогнутые долгие ресницы — во всем облике Кати была та странная диковатая красота, какую уже давно не увидишь в городе.
— Откуда вы, прелестное дитя? — несколько ошалел Озиридов, невольно откладывая книгу и поднимаясь.
— Из Сотниково, — едва слышно ответила Катя, смущенная тем, что Клавочка покинула их, выпорхнув из кабинета.
— Из Сотниково… — повторил Ромуальд Иннокентьевич. — Да вы проходите, садитесь. В ногах правды нет.
Катя неловко опустилась на краешек стула. Озиридов прошелся по кабинету, удивленно остановился перед девушкой:
— Что же вас привело ко мне?
— Я ищу Белова… Петю… Петра… — девушка с надеждой подняла свои широко поставленные глаза, и зрачки ее от волнения потемнели. — Говорили, что вы ему помощь оказывали…
— Ну да, Белов, — припомнил слегка отчего-то задетый Озиридов. — Помню. Правда, не видел парня давно, но жил он с сестрой на Саратовской у некоего слесаря Илюхина. Это недалеко, сразу за станцией.
Катя обрадованно вскочила, благодарно прижала руки к груди:
— Спасибо! Я разыщу!
