— Этим их не доймешь, — мрачно заметил низкорослый рабочий со шрамом на правой щеке. Иван Быков, сосед Завалина. — Вот если бы все не вышли…
— Силой выгонят, — подал кто-то голос.
— А что мы, скот, чтобы нас силой загонять в шахты, — громко сказал Касьян. — Не захочем, и никто нам ничего не сделает.
В бараке зашумели:
— Проучить бы их, подлецов!..
— А что, и проучим!.. Братцы, не выходи сегодня на работу!..
— А почему только сегодня? Бастовать, так бастовать!..
— Верна-а-а!.. А то за людей не считают!..
— Беги по баракам, предупреди всех, — сказал Завалин сыну.
…В этот день на Андреевском прииске ни один рабочий не вышел на работу.
Разъяренный Евстигней метался на коне между бараками, хрипло матерясь. Он еще с утра сорвал голос. На его крик никто не обращал внимания.
Трошка предупреждал рабочих:
— В магазинах, наверно, водки полно будет, чтоб споить нас. Не сметь покупать! Если кто-нибудь напьется, судить будем!.. Своим, рабочим судом! Наша пролетарская совесть должна быть чистой!
О забастовке стало известно на соседних приисках. В тот же день, после обеда, не вышли на работу рабочие Пророко-Ильинского прииска. А к вечеру забастовали рабочие Надеждинского.
Администрация корпорации забила тревогу. В Петербург и Лондон полетели тревожные телеграммы. Было строжайше запрещено передвижение рабочих из бастующих приисков в небастующие. Бастующие прииска окружили казачьими кордонами. Но их все равно обходили по топям и хребтам. Связь между приисками не прекращалась.
К 10 марта забастовало сорок четыре прииска.
Грюнвальд велел объявить рабочим через десятников, что корпорация согласна снизить цены на провиант по две копейки с рубля, если рабочие прекратят забастовку. Что касается водки, то на нее цена уже снижена — бутылка стоит на пятнадцать копеек дешевле.
Администрация надеялась, что рабочие, благодаря дешевизне на водку, станут пить, начнутся пьяные дебоши и тогда будет повод применить силу.
Но на приисках поддерживался идеальный порядок. В магазинах от водки ломились полки, но ее никто не покупал.
Бастующие ответили Грюнвальду, что забастовка прекратится в том случае, если будет установлен восьмичасовой рабочий день, разрешены рабочие собрания, уволены десятники, которые издеваются над рабочими, и вместо них назначены десятники из самих рабочих.
Требования бастующих были отклонены. Зато цена на водку снизилась еще на пять копеек — пей не хочу! И опять никто не брал водку.
— Светопреставление! — удивлялся исправник, выслушивая доклады урядников. — Даже на горькую не клюют!
Грюнвальд был отозван. Вместо него из Петербурга прибыл новый главный инженер Теппан, высокий холеный блондин с золотой челюстью. Он пригрозил насильственным выселением из бараков. Рабочие ответили, что штрейкбрехеров они не пустят на прииска, а бараки освободят только в том случае, если корпорация согласится отправить рабочих и их семьи на родину за свой счет.
Под угрозой судебной расправы было запрещено рабочим ночью выходить на улицу. С вечера до утра по приисковым поселкам сновали пешие и конные казачьи патрули.
Исправник кричал на урядников, топал ногами, требуя разыскать зачинщиков. Те в свою очередь наседали на десятников. Но зачинщиков не удавалось обнаружить, хотя по всему было видно, что забастовку направляет чья-то твердая, уверенная рука.
В каждом бараке был избран староста из самых уважаемых рабочих. Об этом администрация знала и всех старост взяла на учет. Все остальное происходило в глубоком секрете. Даже рабочие не знали, что старосты на своем тайном собрании выдвинули выборных — по одному от каждого прииска. А уже выборные избрали стачечный комитет для руководства забастовкой. Фамилии членов стачкома знали только выборные.
Вскоре стачком выработал от имени всех бастующих требования к администрации: продолжительность рабочего дня — восемь часов, оплату работы производить один раз в месяц, наличными; рабочим, занятым на подземных работах, повысить заработок на двадцать-тридцать копеек; все вопросы, касающиеся заработной платы и организации питания рабочих, администрация должна будет решать совместно с выборными от рабочих; разрешить рабочие собрания и выпуск рабочей газеты.
Однажды вечером к Федору домой пришел Трошка. Федор и Майя обрадовались нежданному гостю, посадили его за стол и стали поить его чаем. Трошку любили и уважали на прииске. Федор гордился, что дружен с таким человеком.
После чая Трошка не спешил уходить. Майя, не вмешиваясь в разговор мужчин, мыла посуду. Она видела, как Трошка вытащил из-за пазухи какую-то бумагу и показал Федору. Потом сказал:
— Прочитай это лесорубам. Пусть тоже знают.
Федор, не говоря ни слова, взял у Трошки бумагу и тоже спрятал за пазуху.
— Что он тебе дал? — спросила Майя, когда Трошка ушел.
Федор без слов показал Майе бумагу. Это были требования стачечного комитета к администрации корпорации.
