В тот же день Коршунов прислал к Майе подводу, на сани погрузили скромные пожитки и перевезли к горному инженеру на квартиру. Майя замкнула землянку и перебралась к Коршунову. Он хотел было поселить ее с Семенчиком в самой большой комнате окнами на юг, но Майя не согласилась, выбрала самую маленькую, рядом с кухней.
Доброте хозяина, кажется, не было предела. Он одел Майю с головы до ног, как одевают горничных в лучших петербургских домах, не взяв с нее ни копейки, задаривал Семенчика шоколадом, игрушками. Семенчик разгуливал по всем комнатам, как дома, вечерами с восторгом встречая Коршунова, который непременно что-нибудь приносил ему.
Майя, разодетая с иголочки, ходила по квартире, сдувая с дорогой мебели пылинки. И хоть она была и прачкой, и поварихой, и горничной, Майя со всеми своими обязанностями легко управлялась. Везде у нее был порядок и чистота, пищу она готовила вкусно, и Коршунов был всем доведен.
Однажды, уходя утром на службу, Коршунов увидел, что Майя собирается — мыть полы.
— Не смейте сами мыть полы, — сказал он. — Я пришлю женщину, она помоет. А это дадите ей за труды. — И он оставил на столе два рубля.
Майя подумала, почему бы не дать другой какой-то женщине заработать, которая, возможно, нуждается, и послушалась хозяина.
Женщиной, пришедшей на дом к Коршунову мыть полы, оказалась Стеша. Увидев Майю, она всплеснула руками, обрадовалась. Стеша громко стала выражать свои восторги по поводу внешности Майи, которой так шел этот наряд. Подмигнув, она спросила у Майи, не клюет ли на нее хозяин, и сама ответила:
— Рази такого раскачаешь, как твой Константин Николаевич? Никакой он не мужик, одна видимость. Зря только в шаровары вырядился. На что уж Мария мастерица мужчин располагать, но, говорят, и у той сорвалось. Значит, не может…
Майя краснела от бесстыжих слов Стеши, а та, похихикивая, продолжала:
— Пригласила как-то Мария Константина Николаевича к себе в гости. Дом у нее полная чаша, богаче, чем у господина Белозерова, и побольше будет. Приезжает он к Марии домой. Лакей проводил его в гостиную и говорит: «Барыня больны, выйтить не могут, просят вас пожаловать к ним в спальню». Заходит твой к ней в спальню, а Мария-то лежит поверх пуховиков в чем мать родила, щурится от яркого света. Возле кровати стоит столик с винами и закусками и никого больше нет.
Мария улыбнулась ему и томным голосом говорит: «Извините, Константин Николаевич, что я в таком виде. В комнате очень тепло, пришлось все лишнее с себя снять. Советую и вам это сделать, а то упаритесь».
«Благодарю, — отвечает твой, — если станет жарко, сниму». А сам подсаживается к столику.
Выпили они по рюмочке, а разговор-то не клеится. Константин Николаевич сидит, глаза прячет, стесняется. Мария то бочком к нему повернется, то на спину ляжет: гляди, мол, на меня, какова я. А тело-то у Марии что бархат. Такое нежное, такое гладенькое, с ума сойти можно. И все при ней, что грудь, что… Стеша сделала выразительное движение. — Я как-то мыла ее в бане — чуть не сдохла от зависти. И дал же бог женщине такую красотищу!
Мария терпела, терпела, сердечная, да и спрашивает:
— Вы долго будете сидеть как истукан? Гасите свет да скорее ложитесь!..
— Благодарю, — отвечает твой. — Мне пора домой… Меня ждут дела.
— И уехал? — вырвалось у Майи.
— И не говори. Позорно убежал от женщины! И от какой женщины! — Стеша оценивающе посмотрела на Майю: — Я бы на твоем месте попытала удачу. Живешь-то ты теперь без мужа, а природа-то свое требует. Совсем без мужика ведь нельзя — увянешь, состаришься раньше времени. С этим не шутят. А человек он богатый, добрый, если понравишься ему по бабьему делу, озолотит. Только как к этому лешему подъехать? Хочешь, научу тебя? — Стеша встретилась с глазами Майи и осеклась. Такие глаза бывают у жестоко оскорбленного человека. Никакие слова не в состоянии выразить то, что порой кроется во взгляде.
Пока Стеша мыла полы, Майя не обронила ни единого слова, хотя та заговаривала с ней. А когда работа была окончена, Майя дала Стеше два рубля и глазами показала на дверь. Стеша, хлопнув дверью, ушла.
