Политического ссыльного Аркадия Романовича Эхова, по предписанию господина исправника, доставили в инородную управу[4]. Конвоировали заключенного из Вилюйска два дюжих казака.
Эхов высок, худощав, кудрявые волосы цвета засохшего мятлика. Продолговатое лицо окаймляют бакенбарды и густая курчавая борода. Глаза у него голубые, как воды озера Хампа в тихую ясную погоду.
Любой встречный, посмотрев на Эхова, мог сказать с недоумением: «Этот молодой человек — преступник? Да полноте вам. Разве такие преступниками бывают?»
Вместе с Аркадием Романовичем в управу прибыла бумага, гласящая, что Эхов, обучаясь в Петербургском университете, вступил в студенческую организацию, преследовавшую цель «совершить покушение на жизнь его Величества Александра Второго».
В 1876 году студента Эхова заключили в Петропавловскую крепость. Он был приговорен к пожизненному заключению.
Спустя пять лет царя убили. Высочайшим манифестом наследника престола пожизненное заключение Эхова было заменено вечной ссылкой в Восточную Сибирь. Эхов очутился в Якутии. Два года его возили из одной пересыльной тюрьмы в другую, пока наконец в 1883 году не определили на постоянное место жительства — в Средневилюйский улус.
Поселили ссыльного в здании улусной управы. Голова Харатаев сторонился его, с опаской думал: «Чего еще можно ждать от этого русского, который поднял руку на самого царя?»
Но Эхов был всегда вежлив и обходителен. Он по-якутски заговаривал со встречными жителями, ища с ними общения, чем все больше удивлял Харатаева. Так прошло несколько месяцев…
Улусный письмоводитель Капитонов, сын богача, проучившийся два года в Вилюйской церковноприходской школе, чаще и чаще прибегал к помощи ссыльного. Он показывал ему все бумаги, которые составлял для отсылки в Вилюйск, и часто, прежде чем отправить документ, переписывал его по подсказке Эхова.
Это заметил голова и однажды спросил у письмоводителя:
— Ты почему казенные бумаги показываешь государственному преступнику?
Капитонов смутился и шепотом, словно их мог кто-нибудь подслушать, ответил:
— Это большого ума человек и совершенно бескорыстный. Он исправляет наши бумаги, чем оказывает управе услугу. Какая жалость, что его голова не у меня на плечах.
— Да он же почти цареубийца! Как ты смеешь? — закричал Харатаев.
Капитонов покачал головой и кротким голосом ответил:
— Когда это было?.. Да и было ли?..
После этого разговора Семен Иванович в течение нескольких дней не спускал глаз с Эхова. Когда ссыльный отлучался на улицу, Харатаев, движимый чисто человеческим любопытством, выходил на улицу и смотрел, как Эхов раскланивается с прохожими, словно со старыми знакомыми. А дня через три у Семена Ивановича произошел первый разговор со ссыльным.
— Ынах барда[5],— смешно выговаривая по-якутски, сказал Эхов.
— Ыных, — с натянутой улыбкой поправил его голова и, повернувшись к письмоводителю, спросил: — Он, видимо, хочет сказать — ынах?
— Да-да, ынах, — подтвердил Капитонов, — ынах…
Вокоре между Эховым и Харатаевым произошел более серьезный разговор, на этот раз — через переводчика. Голова явился в управу в парадной одежде, важный, торжественный. Оторвав письмоводителя от какой-то бумаги, Харатаев с нарочитой небрежностью сказал:
— Эй ты, спроси-ка у этого, — он показал на ссыльного, — не согласится ли он обучать мою дочь читать, писать и говорить по-русски?
Письмоводитель долго о чем-то говорил с Эховым. Харатаев, ни слова не понимающий по-русски, сидел глух и нем.
Вернулся Семен Иванович из управы радостный и довольный. С собой он привез в дом повеселевшего Эхова и представил его жене как учителя Майи.
Во всем улусе только сыновья Капитонова — их у него было двое — кое-как разговаривали по-русски и знали грамоту.
«А чем я хуже Капитонова? — думал уязвленный Харатаев. — Моя дочь тоже научится говорить по-русски, станет грамотной».
— Ульяна! — зашумел хозяин. — Подавай на стол чай и все, что полагается. Будем ужинать.
Ульяна, не двигаясь с места, испуганно смотрела на учителя. Она подумала, что этот русский явился затем, чтобы увезти в школу ее единственного ребенка.
Харатаев, показывая на Эхова пальцем, говорил:
— Из самого Петербурга приехал! По-русски говорит, как мы с тобой по-якутски. Учить Майю будет дома…
«Дома», — дошло до сознания Ульяны, и радость теплой волной растеклась по сердцу. Майю никуда не увезут, она останется жить под родительским кровом, как прежде. И теперь муж не будет вести страшных разговоров о школе, которая находится где-то на краю света.
Закончив приготовления к ужину, Ульяна метнулась во двор в поисках Майи. Обнаружила ее в юрте батрачек.
— Доченька, приехал учитель из Петербурга. Он будет жить у нас и учить тебя грамоте. Будь умной, иди надень новое платье и черные торбаса!
Майя не проявила особой радости, наоборот, огорчилась: ее оторвали от игры.
— Я не хочу учиться, — закапризничала она.
Но мать все же умыла, переодела дочь и привела к отцу. Майя увидела незнакомого человека и спряталась за спину Семена Ивановича.
Голова взял дочь за руку, подвел к Эхову.
