— Пройдемте в горницу, для вас уже приготовлено, — засуетился хозяин.
— В холодную постель не пойду, — закапризничал главарь бандитов. — Есть тут женщины?
Купец растерянно пожал плечами:
— Велите своим привести. В селе найдутся.
Толстоухов увидел в окно Настю:
— Во!.. Сама идет сюда! Милашка…
Шарапов побледнел:
— Это моя дочь…
Офицер икнул.
— Что же из того? Господа, он пожалел для меня свою дочь! Господа… я обижен!
Гости приутихли.
— В таком случае мы немедленно уходим. Пусть из вас тут большевики наделают отбивных. Начальник штаба! Поднимай отряд!
Юшмин протянул к офицеру руки:
— Ваше высокоблагородие!.. Сжальтесь! Не уходите!.. У меня есть горничная. Семнадцать годков. Такая ягодка… Лицо белое, сама пухлявая, легкая — в кулачке сожмешь. Берите и потешайтесь!.. Ха-ха! — вспомнил, видно, староста свою разгульную молодость.
— Ах, Настя-Настенька, золотце… Вот ее бы… Все равно комиссар испортил, — завздыхал «начальник полиции».
Шарапов дернулся, словно его арапником огрели, подскочил к вислогубому, сильным толчком сбил его с ног, начал пинать.
Толстоухов захохотал:
— Бей его, топчи!.. За одного битого семь небитых дают! Яковлев, японский посол!.. Не поддавайся!
Федорка выхватил наган.
— Спрячь оружие! — гаркнул вдруг офицер так, что Петухов вздрогнул и попятился к двери.
— Шарапов — большевик! — захлебываясь, запричитал вислогубый. — Большевик! Советам продался! А его дочь с комиссаром спала! Бейте их, жгите!..
На купца страшно было смотреть. Налитые кровью глаза не вмещались в глазницах, лицо исказилось зловещей гримасой.
— Выбросьте эту падаль за порог, — с присвистом прошипел он, — или я его разорву на куски. Сейчас же уберите его вон! Скот!
— Господин Яковлев, собирайте свои манатки и переходите на другую квартиру, — приказал Толстоухов. — Не пошлю я тебя, Федя, послом. Будешь при моем дворе шутом! — И первым захохотал.
Все сборище дружно захохотало. Громче всех Юшмин. Держась за живот, он весь сотрясался от неудержимого хохота.
— Шут должен постоянно находиться при своем господине, — утирая слезы, напомнил он.
— Что я, педераст? — обиделся офицер.
Потолок, казалось, унесет от взрывов хохота.
Вслед Федорке засвистели.
Но Толстоухов вернул вислогубого.
— Господа, раскланяйтесь с господином Яковлевым! — и первым поклонился. — Господин Яковлев — истинный патриот и доблестный войн. Он казнил мать комиссара. За одно это он достоин высоких чинов и почестей. Отечество его не забудет!
«Доблестный воин» был растроган до крайности словами офицера. Он заморгал глазами, готовый расплакаться.
— Дарую тебе орден, который будет учрежден, как только мы придем к власти. Тебе, Федя, первому дам орден! Так и знай!.. Первому!
— А как он, орден-то, будет выглядеть? — спросил кто-то из окружающих.
— Как?.. Черт его знает, — наморщил лоб Толстоухов. — Что-нибудь, наверно, вроде Георгиевского креста…
И Федорка уже представил, как будет блестеть у него на груди орден.
— А пока что — исчезни с глаз. Не волнуй господина Шарапова, будущего министра торговли в нашем правительстве… — Толстоухов повернулся к купцу и полушутя-полусерьезно спросил: — Тогда выдашь за меня свою дочь? А? Выдашь? — Глаза у него горели зеленоватым, хищным огоньком.
— Она недостойна вас, ваше высокоблагородие, — сказал Шарапов, а сам подумал: «Надо шепнуть Насте, чтобы спряталась».
Он все же улучил минутку, вышел к дочери и зашептал:
— Сейчас же беги из дому. Где-нибудь спрячься и не показывайся пока. Господину Толстоухову жениться срочно приспичило. Как бы беды не натворил. Беги… — Он почти вытолкал ее. — Иди задами…
…Настя направилась к Лене, хотела побродить по берегу, развеяться. Она сама уже подумывала уйти куда-нибудь из отцовского дома на время, чтобы не слышать пьяных песен гостей, шума и крика. Но когда к ней вышел встревоженный отец и велел спрятаться, девушка удивилась. Кто посмеет обидеть ее, дочь Шарапова, который разместил у себя чуть ли не весь отряд, поит и кормит этих бандитов. А что Толстоухову она приглянулась, ничего удивительного. Она уж привыкла к тому, что всем нравится. Даже сам комиссар… При одном воспоминании о Сене у нее сладко и тревожно заныло в груди.
Настя прошла в конец своей улицы и повернула в переулочек, чтобы прямиком выйти к реке. Позади себя она услышала топот. Ее догонял вислогубый. Настя ускорила шаг.
— Ну что, попалась? — Федорка цапнул ее за руку.
— Вы что, дядя Федя?.. — Она попыталась вырваться, по спине у нее побежали мурашки. — Пустите!..
— К красным спешишь? Так они далеко, не догонишь!
— Буду кричать. А-а-а!
Со двора, покачиваясь, вышли четыре бандита, подошли к ним.
— Не дается? — писклявым голосом спросил один из бандитов, худой, длиннолицый, с выбитым зубом.
— Братья! — зашлепал губами Яковлев. — Полюбовница комиссара!
— Наверно, сладкая! — под общий хохот пропищал длиннолицый.
— Тащите ее в сарай! — гаркнул мордастый бандюга, сбив набекрень пыжиковую шапку-ушанку.
Приятели его схватили девушку кто за ноги, кто за руки…
— Братья, моя!.. Не трогайте!.. — молил вислогубый, путаясь у них под ногами.
Одни из «братьев» оттолкнул его ногой.
— Моя!..
