— Запомни, пять лет и ни одним днем меньше. А потом уходи из моего дома, и чтобы глаза мои тебя не видели! — Яковлев с трудом скрывал радость. Он был доволен, что приобрел двух дармовых батраков.
Федор молча вышел из господского дома и, ничего не видя перед собой, остановился во дворе. Небо показалось ему багровым и каким-то зловещим. «Пять лет и ни одним днем меньше. Пять лет…» Он пошел к юрте и по дороге встретил Майю.
— Ты чего так долго? — встревоженно спросила она.
Федор молчал. У него язык не поворачивался рассказать Майе о том, что требует от них Яковлев.
— Зачем тебя вызывал хозяин? — заглядывая ему в глаза, допытывалась Майя. Ей не хотелось спрашивать об этом при людях, поэтому она одна вышла Федору навстречу.
— Пять лет мы с тобой будем работать задаром, — сказал Федор.
— С какой стати, почему? — удивилась Майя.
— За то, что я ездил на его лошади, носил его одежду, ел у них… Я же говорил тебе: не езжай со мной… Зачем ты поехала со мной?
— Ну и поработаем. Другие же работают. — В голосе Майи звучала беззаботность. Она плохо представляла, как горька у батраков жизнь, и потому довольно легко восприняла это печальное известие.
На душе у Федора стало как-то легче. Майя узнала, что ее ожидает, и не испугалась. «Вдвоем и горе снести легче», — подумал он.
Уже на следующий день хозяйка нашла для Майи работу:
— Скажите ей, пусть идет доить коров!
Майя пошла с батрачками в хотон. Девушки удивились, что дочь улусного головы умеет доить коров.
— Мы думали, что ты не знаешь, с какой стороны подойти к корове.
— А хозяйка велела: «Если она не умеет доить коров, скажите, мне», — сообщила Маланья.
— Зачем? — спросила Майя.
— Хотела поучить тебя.
Девушки знали, как она обучает: бьет чем попало по рукам и ругает.
Когда Маланья внесла в дом утренний надой, Авдотья подбоченилась и нетерпеливо спросила:
— Ну, жена Федора умеет доить коров?
— Доит лучше нас.
— Скажите пожалуйста, единственная дочь головы Харатаева умеет доить коров не хуже батрачки. — «А может, все это Федор выдумал? И на самом деле она не дочь Харатаева…» — усомнилась Авдотья.
С петрова дня началась сенокосная пора. Федора вместе с другими послали косить сено. Батрачки сгребали высохшую траву. Среди них была и Майя. Когда начали стоговать сено, она работала вместе с Федором. Они даже ночевали там на покосе, в шалаше. Еду им приносили те, которые на ночь уходили домой.
Майя не могла наглядеться на ленские речные острова, на зеленые тальники с качающейся листвой, на скрипучий белый, точно крупчатный, песок. Эти места казались ей более красивыми, чем родная Круглая елань. Может быть, потому, что рядом был ее любимый муж?
Приближалась осень. С севера на юг с гоготаньем пролетали гуси. Иногда они садились на песчаную косу, недалеко от сенокоса, и щипали травку. А утром поднимались и опять летели.
По утрам выпадали заморозки. На Майе было только поношенное ситцевое платье, и она дрожала от холода.
Трава на высоких местах поблекла, пожелтела, потеряла сочность. Хозяин велел косить в залитых водой низинах. Парни-батраки, чуть не плача, косили в ледяной воде хвощ, а женщины сгребали его. Исцарапанные ноги Майи ныли, жуткий холод болотной воды пробирал до сердца. Когда рядом не было никого, она горько рыдала.
Не стань она батрачкой, разве переживала бы эти муки и издевательства?
На ладонях у Майи от граблей вздувалась кожа, покрывалась твердыми мозолями. Оттого что Майе не во что было обуться, ноги у нее потрескались, подошвы и пятки стали твердыми, как лубок.
Наступила осень с холодными, пронизывающими ветрами, дождями и мокрым, быстро тающим снегом. В юрте, не переставая, топили печку.
Авдотья определила. Майю на новую работу — убирать из хотона коровий навоз.
Вскоре пришла зима со снежными буранами и лютыми морозами. Дни становились все короче и короче. С раннего утра до поздней ночи Майя находилась в хотоне. Она едва успевала вычистить навоз из-под сорока коров и через узкое окошко выбросить его во двор.
Возвращалась Майя в юрту усталая, разбитая, едва передвигая ноги. Ее покачивало, тошнило, сильно кружилась голова.
Единственное ситцевое платье Майи сопрело от пота, расползлось. Об этом проведала старуха Федосья — девушки ей рассказали — и однажды, оставшись в юрте наедине с Майей, подозвала к себе молодую женщину, приласкала ее и стала ощупывать лицо, руки, платье.
— Ты очень похудела, доченька, — кожа да кости, — заметила Федосья. — Тебе надо больше есть. Богачи любят батраков здоровых. — Она вытащила из-за пазухи сверток и протянула Майе.
— Что это, бабушка?
— Платье, доченька. Возьми. Я его заработала у одних богатых людей, всю жизнь батрачила у них и вот заслужила. Бери, не стесняйся. Мне, старухе, оно ни к чему, а ты молодая.
Майя прижалась к старухе и заплакала. Федосья гладила ей волосы, целовала в мокрые от слез щеки и тоже беззвучно плакала.
Платье было голубенькое, ситцевое, немного поношенное. Федосья умолчала, что эту одежду справил ей Яковлев за то, что она много лет убирала в хотоне навоз.
