За спиной послышался лязг. Обернувшись, я увидел, что Данте встал. Меч его был воткнут в грунт, полы длиннющего плаща едва не касались земли. Он потер лицо руками, отчего оно стало напоминать зебру — красная полоса, светлая полоса, красная, светлая, затем смачно сплюнул и, кинув взгляд на дымящийся корабль Скринов, повернулся ко мне.
— Напомни мне, в следующий раз, когда ты предложишь поучаствовать в какой-нибудь бредовой затее, послать тебя куда подальше.
Как в кино. Словно в замедленном действии, под атмосферную эпическую музыку, ребята медленно поворачивали головы, распахивали широко глаза, поднимались с мест. Они все были в общей зале, заставленной сумками, рюкзаками, тюками, стол был завален оружием, боеприпасами. Они собирались бежать, как я и просил. Они знали, что нам не вернуться. Они… с бесконечным водоворотом ужаса, тревоги и залитой слезами радости, смотрели на нас…
Домой… хм, действительно, пещера стала нам домом… мы добрались поздно ночью. Большую часть пути проехали на машине, но потом, из-за слишком густого леса и чересчур высоких холмов вырастающих в горы, машину пришлось бросить. С каждой минутой мне становилось хуже. Любое, даже самое малейшее действие, будь то шаг или вздох, вызывали жгучую боль, которая, как будто становилась все сильней. Мой организм заставлял меня все сильнее сгибаться, в отличии от моего сознания прекрасно понимая как сделать мне лучше. Пожалуй, это то, что мы называем интуицией. Я стал падать. И падал все чаще и чаще. Наконец я упал практически ревя от боли, перевернулся на спину, обхватил руками грудь и понял, что дальше идти не могу. Я был готов ко всему, да и вообще удивительно было, что нам не встретился ни один отряд, ни одна тварь по пути. Я хотел было сказать, выдавить из себя очередное самопожертвование, но Данте, который не проронил ни единого слова с того момента как мы спустились с горы, подошел ко мне и взял меня на руки, держа одной рукой под согнутые ноги, а другой под спину. Он держал меня в том положении, в котором мне было легче всего. И он пошел, серый как пепел, с потемневшими глазами, с жутким синяком на всю левую половину лица, с пылающим от старых и новых ран телом. Не говоря ни единого слова. Он шел через лес, продирался сквозь ползучую поросль, взбирался на валуны и шел вброд через водоемы. Он спотыкался о корни и камни, ноги подкашивались от усталости, но каждый раз его руки все крепче напрягались и я чувствовал, что он делал все, чтобы уберечь меня от лишних сотрясений. Чтобы я не испытывал боль… Я не знаю сколько мы шли. Меня одолевала дремота, я засыпал, но почти сразу просыпался. В горле горело, я горел сам, болела голова, но ничто не могло заглушить боль в груди.
Наконец, когда ночь накинула на землю свой абсолютно непроницаемый саван, меня немного привело в чувство ощущение прохлады под спиной. Послышался едва различимый всплеск, а холод уже обхватил мои конечности. И я услышал голос Данте, далекий и какой-то чужой, произнесший первое слово за много бесконечно долгих часов:
— Не дыши.
Руки аккуратно толкнули меня в холодную воду, холод сомкнулся на моем лбе, я полностью погрузился в него. И спустя несколько минут, Данте, снова держа меня на руках, смотрел на наших друзей, которые были готовы бросить нас, но не были виноваты в этом, а по нашей одежде тихо скатывались на холодный пол зеленоватые капли.
Лея и Танк бросились к нам. Здоровяк перехватил меня из рук Данте, Лея скомандовала отнести к ней, крикнула оторопевшим Рике и Кате, чтобы они вытаскивали из сумок и тюков все медикаменты, а Данте, который продолжал держать руки вытянутыми, словно я все еще был на них, закрыл глаза и рухнул на пол.
Сквозь полузабытье и ни на секунду не прекращающуюся боль, я почувствовал как Лея сделала мне укол в шею, видел как Танк осторожно разрезал мою водолазку, как снял ее и выругался, как стянул с меня штаны и отволок в душ. Я ощущал приятное тепло воды, барабанную дробь старой душевой лейки, заботливые и осторожные руки Леи, смывающие с моей кожи грязь. Чувствовал, как дробь прекратилась, как меня снова подняли на руки. Как, наконец, меня уложили на жесткую кушетку, включили над головой свет и я снова увидел склонившуюся надо мной Лею.
— Опять устроишь танцульки? — Голос ее дрожал, а глаза были до отказа заполнены слезами.
— Нет. — Обезболивающее стало действовать, и я с приятным удивлением обнаружил, что снова обрел способность говорить. — Там все хреново?
— У тебя не бывает по-другому.
— Но я не беспокоюсь, — я широко улыбался и чувствовал, что слезы непроизвольно собираются у меня в веках, — ведь я в твоих руках.
Она отошла от меня, но я слышал, как она всхлипнула, не в силах больше сдерживаться.
— Что там? — Проговорил я, пытаясь поднять голову. — Я хочу посмотреть.
