Я ступил на перрон столичного вокзала и полной грудью вдохнул пропитанный запахом пара и дыма от паровозов воздух. Он был густым, тяжёлым, и всё же в нём чувствовалось что-то особенное, столичное. Этот воздух казался насыщенным жизнью, суетой и чем-то неуловимо мирным. Для меня, только что вернувшегося с передовой, он стал словно глоток другой реальности, где люди живут без обстрелов и постоянного страха.
Вокзал, огромный, со сводчатыми потолками, украшенными лепниной, шумел и жил своей привычной жизнью. Пахло свежезаваренным чаем из вокзального буфета, жареными пирожками и угольной пылью, принесённой с путей. Крики носильщиков и объявления, выкрикиваемые служащими, смешивались в один непрерывный гул.
На соседнем перроне толпились люди. Кто-то стоял молча, опустив голову, кто-то обнимал своих близких, пытаясь удержать слёзы. Мать крепко прижимала к себе молодого парня в шинели, а тот, стараясь быть сдержанным, уверял её, что обязательно вернётся. Там же стояли дети, держась за руки, будто боясь потеряться в этой толпе.
Внезапно паровоз издал длинный протяжный гудок, выпустил в воздух густой клубок пара, и тут словно по сигналу грянул марш. Оркестр заиграл «Кадетский марш», известный мне как «Прощание славянки». Я слышал, что его исполняют, провожая эшелоны на фронт, и это уже стало традицией, но в этой жизни мне ещё не доводилось видеть этого своими глазами.
Музыка разлилась над перроном, и время будто замедлилось. Я невольно замер, глядя на уходящий эшелон. В груди что-то болезненно сжалось, а к горлу подступил тугой комок. Эти звуки пробудили воспоминания – лица тех, кто остался на передовой, тех, кто не дожил до этого дня. Я думал о них и о тех, кто сейчас отправлялся навстречу своей судьбе. А ещё в моей памяти встали лица из старой кинохроники другого мира. Такие же лица солдат, отправляющихся на защиту своей Родины.
Эшелон тронулся. Вагоны медленно начали двигаться, скрипя и постукивая колёсами на стыках рельсов. Солдаты из окон махали руками, а оставшиеся на перроне провожающие вскидывали вверх платки, чтобы их было видно.
Я поднял руку к фуражке в воинском приветствии, отдавая дань уважения этим людям, отправляющимся защищать родину. Так я стоял, словно укоренившись на месте, пока последний вагон не прошёл мимо меня, оставляя за собой лишь мерное постукивание колёс.
Когда эшелон скрылся вдали, я опустил руку и вдруг почувствовал себя на мгновение потерянным. Это мирное, оживлённое место и звуки марша напоминали мне, что война была не только там, на фронте. Она была и здесь – в каждом взгляде, в каждом гудке уходящего поезда.
Выйдя из здания вокзала, я поднял руку, подзывая извозчика. Возок, запряжённый невысокой, но крепкой лошадью, быстро подкатывал ко мне. На облучке сидел возница – худощавый, лет сорока, с орлиным носом и твёрдым взглядом. Вместо одной ноги у него был деревянный протез, аккуратно пристроенный на ступеньке возка.
– Куда изволите, господин полковник? – спросил он, с уважением глядя на мой чёрный шеврон с черепом и перекрещенными костями.
– Дворец Вайсбергов знаешь? Вот туда и вези, да побыстрее, – ответил я, устраиваясь на сиденье.
– Знаю, как не знать. Мигом домчу, – кивнул он, щёлкнул вожжами, и возок тронулся.
Дорога была оживлённой, сновали повозки, торопились пешеходы, слышались крики торговцев. Я посмотрел на возницу, что-то в его осанке привлекло моё внимание.
– На фронте ногу потерял? – спросил я, стараясь не выглядеть слишком назойливым.
Он на секунду оглянулся на меня, потом снова устремил взгляд на дорогу.
– Так точно, господин полковник. Год назад на Саргонском рубеже. Тогда там был такой ад, что и врагу не пожелаешь.
Я кивнул. Хоть мне и не довелось воевать в тех краях, я знал, что это место стало символом кровавой бойни.
– Жестокая битва была, – произнёс я, больше для себя.
– Вы там были? – осторожно поинтересовался он.
– Нет. Мне довелось участвовать в других сражениях. Но о Саргоне слышал от тех, кто выжил. Не повезло тебе.
Он горько усмехнулся.
– Повезло, господин полковник. Жив остался. Мало кому там такое счастье выпало. Да и что там, ногу-то потерял, а руки вот целы, могу лошадью править.
– Это верно, – согласился я. – Но всё же тяжело, наверное?
– Тяжело, – кивнул он, – да куда деваться. Я сначала думал, что всё, пропал, а потом как-то собрался. Жена, дети, ради них живу. Сына вот жду, подрастёт, и сам, может, станет военным, как вы.
Я посмотрел на его лицо – тени боли и гордости смешались в нём.
– Надеюсь, к тому времени эта война закончится, – сказал я.
– Хотелось бы, – тихо ответил он, но в голосе чувствовалось, что он сомневается.
Мы замолчали, и я невольно смотрел на мелькающие мимо здания, думая о том, сколько ещё людей переживут подобные испытания, прежде чем наступит мир.
