В пятницу батя отвёл меня к бабушке, сам нажрался до поросячьего визга и пошёл домой ждать свою жену. Когда мама вернулась после работы, то удивилась, почему меня нет дома. Отец ей сказал, что я «захотела» ночевать у бабушки. И тут всё началось. Он достал свой армейский ремень с огромной бляхой (так вот, зачем мужикам армия) и начал со всей силы бить маму. На ужасные крики (даже представлять боюсь) и её вопросы «За что?», батя отвечал, что она шлюха и совсем охуела потому, что начала водить мужиков домой, когда дома он сам. И батя пересказал тот случай, когда к нему пришли его же друзьяшки. На маме не осталось живого места, поэтому отец взял кухонный нож (а он сильно точил ножи) и начал приставлять его к горлу, при этом приговаривая, что она шалава. Он грозился, что убьёт сначала её, а потом и себя (сомневаюсь, что у него хватило бы смелости зарезаться). Потом он снова взял в руки ремень, а потом – снова нож. Мама рассказывала, что он делал всё это поочередно, а на шее у неё осталась неглубокая царапина от лезвия. Как выяснилось позже, батя рассказал своим собутыльникам о том, что к Лене приходили «какие-то» мужики, в свою очередь, его друзьяшки посоветовали проучить маму так, чтобы на всю жизнь запомнила. Сволочи.
Вопли и крики мамы услышали соседи (мне кажется, слышало и пару домов). В квартиру стучали, говорили, что вызвали полицию, и тут-то батин след простыл. После этого мама долго не могла ни сидеть, ни лежать, а незаменимой вещью в её косметичке стал тональный крем «Балет». Соседи не один раз пытались остановить отца, когда слышали крики мамы, даже старались выламывать двери. Однако после этого мама продолжала с ним жить, как будто зная, что время ещё не пришло, что надо ещё чуть-чуть потерпеть и всё изменится.
После этого батя стал маму подозревать в изменах ещё сильнее. Так, после очередной попойки, возвращаясь домой, он не смог сам открыть дверь и стучался в квартиру. Ему никто не открывал. Мама, вспоминая этот случай, говорит, что уже научилась чувствовать (хоть и не всегда), когда надо уходить ночевать к бабке, и это был именно тот раз. И он, дебил, решил застукать мать с мужиком и полез на крышу, чтобы спуститься с неё сразу на балкон. Я поражаюсь: как пьяный мужик, который и трезвый-то плохо соображает, вышел на крышу, начал прыгать по балконам и не упал вниз? Уверена, он этим хвастался, хвастается и хочет, наверное, ещё внукам рассказать. Батя сначала слез с крыши на соседский балкон, соседи проснулись и, мягко говоря, были в шоке от увиденного. Они предложили ему пройти через их квартиру и, как нормальному человеку, выйти через дверь. Но это не для моего батяни. Он перелез на наш балкон, никого в квартире не увидел и полез обратно на крышу, чтобы через лестницу спуститься в подъезд.
Да уж, а он ещё гордится и думает, что я тоже разделяю его чувство, что в моих венах течет его кровь. «Кровинушка моя», – так он любит меня называть по пьяни. А я помню, когда просила маму собрать чемоданы (именно «чемоданы» – видимо, слово новое узнала) и уйти от папаши. Воспоминания о бате связаны только с его запоями, ведь даже когда мама работала, он был дома трезвый, но после бухича он отводил меня к бабушке или мама меня брала с собой в магазин. Может, он не хотел или не знал, как проводить время с ребёнком, или я ему мешала, когда он отходил от своих пьянок.
Честно, я немного помню пиздюлей от бати, но чётко запомнила чувство страха получить за малейшую шалость. Или не шалость. Мне лет пять, мама ещё не вернулась с работы, и мы с батей были дома одни. Я, ничего не подозревая и ничего не замышляя, просто почесала лобок. Простите, но ведь зачесаться может в любом месте. Отец это увидел и начал спрашивать: «Что ты сейчас сделала?». Блин, я так испугалась и растерялась, что ничего ответить не могла… Я стояла, молчала. Он продолжил выпытывать у меня ответ на его вопрос, с каждым разом повышая голос. Итог: я стою в углу, плачу и жду маму. Угол для меня в детстве был как второй дом. В однокомнатной квартире он находился между стеной и межкомнатной дверью. А во второй квартире – между стеной и встроенной старой нишей. И вот, через щёлочку дверного проёма я вижу, как заходит мама! Я хотела выйти к ней, чтобы она прижала меня к себе и пожалела, но батя, предвидев это, крикнул на меня, как на собаку: «Стоять!».
Если маме я рассказывала всё, то отцу я боялась признаваться даже в том, что у меня где-то зачесалось. Помню, как однажды я пошла на кухню за ножницами, а родители были в зале. Мы вроде делали поделку с мамой в детский сад. И когда я взяла ножницы, мне в голову пришла просто сногсшибательная мысль: а что будет, если я согну локоть и зажму его лезвиями? Конечно, локоть я себе не отрезала, но царапины знатные получила. Боясь, что батя меня опять поставит в угол из-за того, что я поранилась, я стояла за стенкой и тихонько плакала.
