Судьба Одина полностью

Гримнир прищурил единственный глаз. Он спросил себя, что за народ называет эти темные глубины своим домом.

И было темно. Как будто он спускался в пещеру. Серый свет преследовал его в долине, но, когда он миновал уровень крон деревьев, даже этот жалкий свет погас. Свиньи Мидгарда сказали бы, что здесь чернее черного; однако, для сверхъестественного зрения Гримнира, это было так, словно его спуск освещал свет маленькой свечи. Гримнир спускался все ниже и ниже, сведенные судорогой мышцы кричали от боли, пока его сапоги не коснулись поверхности, мягкой и податливой; он упал, и его ободранные о камни пальцы коснулись толстого ковра из влажного мха, старых листьев и опавших сосновых иголок.

Здесь он замер, чтобы дать зрению привыкнуть. На ощупь и с помощью зрения он определил, что упал в кучу обломков, которые осыпались с отвесной стены обрыва. Сейчас он лежал во впадине, образовавшейся между двумя упавшими деревьями — древними лесными титанами, вырванными с корнем какой-то невообразимой бурей и низвергнутыми во тьму. Неподалеку Гримнир услышал журчание воды. Он скользнул по корням деревьев и между голыми, увитыми плющом ветвями; шипы царапали кольчугу и кожу или цеплялись за свернутый плащ. Густая паутина касалась его лица, вызывая непривычную дрожь по спине.

— Отвалите, проклятые ползуны! — Он сплюнул и провел рукой по лицу, уверенный, что стряхнул жирного черного паука. — Нар!

Он снова услышал голос, теперь его песня звучала отчетливее:

Хугинн, послушай! | Услышь меня, Мысль,

Спутник Мунинна, | я сделала светильник!

Он выкован из золота | и отмечен

Рунами Повешенного.

Гримнир выбрался из толщи упавшего мусора. Он хмыкнул; ощущение было такое, будто он находился под землей, у входа в заросшую лесную пещеру. Гигантские стволы, похожие на сталагмиты, уходили в темноту, поддерживая непроницаемый полог из листьев. Здесь, на дне долины, не росло ни травинки. Твердую поступь его подбитых гвоздями сапог заглушал спутанный ковер из скрученных листьев и веточек. Под ногами хрустели мелкие кости.

Невдалеке Гримнир заметил свет, мерцающий между деревьями, жуткий блуждающий огонек, который мерцал, как пламя свечи сквозь грязно-зеленое стекло. Он не двигался, но что-то двигалось вокруг него, тень чего-то слишком далекого, чтобы его можно было разглядеть.

Ноздри Гримнира раздулись. Он уловил мимолетный запах; знакомый запах, хотя и не мог его определить. Как он и предполагал, у подножия обрыва бил родник, питая мелкий ручей, который журчал по покрытым лишайником камням и лился в пенистые лужи. Он опустился на колени и погрузил пальцы свободной руки в воду. Она была холодной; он дотронулся языком до кончиков пальцев и обнаружил, что на вкус она сладкая, хотя и с легким привкусом минералов. Пожав плечами, Гримнир сделал несколько глотков, чтобы утолить жажду. Затем, подобно охотящемуся зверю, скрелинг двинулся вниз по течению, привлеченный мерцанием призрачного фонаря в непроницаемой тьме и эхом песни.

Что-то наблюдало за ним.

С каждым шагом в сердце этой тенистой долины Гримнир чувствовал, как усиливается это ощущение пристального внимания. Что-то преследовало его в темноте. Что-то зловещее. Что-то, что пробуждало атавистическое чувство самосохранения, таящееся глубоко в душе любого каунара. Сыну Балегира отчаянно хотелось убить кого-нибудь или убежать подальше от этой проклятой долины. Но он по-прежнему сжимал одной рукой рукоять Хата, наполовину вынув меч из ножен, и продолжал двигаться вперед.

— Поищи себе еду в другом месте, — пробормотал он. — Ха! Все, что ты получишь от меня, — это сильные удары и немного хрящей.

В ответ звуки начали его дразнить. Над головой скрипнула ветка; позади себя он услышал шелест опавших листьев и треск ломающихся веток. Что-то захихикало, словно кто-то непристойно рассмеялся; в ответ он услышал отдаленное шипение. К его чести, Гримнир не попался на удочку. Он сосредоточил все свое внимание на этом жутковатом свете, его чувства были натянуты так же туго, как проволока, обматывающая рукоять меча; он уделял особое внимание равновесию. Он был уверен, что упасть среди переплетенных корней означало навлечь на себя нападение невидимого преследователя. Так он и двигался в осторожном, хищном молчании…